Невероятная история мистера Пэрриша

Судно, на котором мы теперь обосновались до весны, называлось «Белая птица». Забавно, но никто на корабле, включая самого капитана, не мог объяснить, почему эта шхуна так называлась. Любой из них пожимал плечами и говорил: «никто не знает».

Мистер Тич дал нам работу, как обещал. Сначала целый месяц мы перетаскивали мешки со шхуны на берег. А следующие два месяца – другие мешки с берега на шхуну. В первых находился товар на продажу в виде чая, зерен бразильского кофе, каких-то непонятных ящиков, содержимое которых никому не было известно, кроме самого капитана.

Также выносились несколько тонн сукна, банановое вино и какао-бобы. Судно ходило в Южную Америку – это было очевидно (по крайней мере для Пола). Грузили мы уже другие вещи: в основном это были инструменты (мотыги, грабли, топоры, молотки, пилы, клещи, рубанки, скобели и другие), а также английские товары «на обмен».

Работа была умеренной, не частой, но довольно тяжелой. Ящики и мешки были слишком тяжелы для нас, но мы старались и помогали друг другу.

Некоторые ящики мы тащили втроем, а некоторые по одному. Никто из нас не жаловался, наоборот, Пол все время подбадривал нас смешными историями, а мы не скучали и слушали его россказни вместе с матросами.

Кстати говоря, матросы на «Белой птице» были очень дружелюбны. Как мне рассказывал Пол, повидавший множество моряков, нигде он не встречал таких добродушных людей, как на «Белой птице». Часто, собравшись почти всей командой в одной каюте, мы слушали музыку.

Капитан купил на свои сбережения фонограф – недавно изобретенный прибор для записи и прослушивания звуков. Для всех нас без исключения это была диковинная штука, которой все дивились.

Ели мы тоже очень хорошо. Капитан никогда не жадничал и был справедлив в отношении нас. Он также порой задавал нам разные философские вопросы. Внимательно слушал наши ответы. Он говорил: «Я старею и моему уму нужны молодые размышления. Поэтому то я и спрашиваю вас, мои маленькие капуцины».

Капитан был весьма любопытен, а иногда он разговаривал сам с собой. Это вовсе не было помешательством или сумасшествием, скорее он просто вел внутренний диалог. Периодически мистер Тич чертыхался на всех и ругал за ничегонеделание. В основном это было во время отдыха, которое он сам и прописал в дневном графике. Вваливаясь в каюты, зачастую он обращался к нам, говоря, что мы «ленивые кашалоты», «безмозглые пеликаны» или «проклятые обезьяны».