Завтра были девяностые

– Если говорить откровенно… – Зелинка усмехнулась, помолчала и продолжила: – Его ухаживания, этакие плебейские, суетливые, даже, я бы сказала, смущённо-суетливые какие-то, у меня лично вызывали раздражение. Простите, но в его возрасте полагается уже не ухаживать, а волочиться. И сразу же сообщать о своих возможностях. Желательно, естественно, умно или хотя бы интеллигентно, что, кстати, по зубам и людям с невысоким коэффициентом интеллектуальности. А он завертелся вокруг меня, прикоснуться боится… А на лице этакая розовая беззаветная восхищённость, как у шестнадцатилетнего онаниста, простите за грубость.

И лепечет: «Очаровательная, непредсказуемая…» Женщинам, естественно, нужны такие слова. Но их же, простите, нужно произносить с соответствующим концу двадцатого века отношением к подобным словам! А он лепетал, всегда лепетал, даже когда кричал! Он был приговорён к пожизненному лепету!

Последние слова Зелинка произносила непосредственно в лицо Арсову. Однако, закончив, неожиданно улыбнулась и вновь приняла удобную позу.

Арсов улыбнулся в ответ, как бы осуждая Зудитова и занимая место рядом с нею. Он помолчал, не торопясь сгонять с лица улыбку, потом заговорил:

– Давайте продолжим… Согласитесь, Ирина Степановна, вы не назвали сколько-нибудь существенной причины самоубийства Зудитова, но, тем не менее, убеждены в этом. Отчего вы убеждены, что он не убит?

– Но если бы его убили, то было бы возбуждено дело! Вы согласны? Нас бы всех сейчас… Нас в милицию всех вызывали бы, допрашивали.

Так же?

– Признаю, что в ваших словах – огромная сила убеждения, однако, увы, не достаёт убедительности.

– А не пробовали смотреть на смерть Зудитова иначе?

Тональность голоса Зелинки сменилась, и Арсову показалось, что взгляд её стал очень спокойным и жёстким.

– Иначе? – спросил он.

– Как на освобождение от звериных жизненных отношений, от хаоса жизни, который не по зубам комплексующим неврастеникам. И который, между прочим, ими же и создаётся.

Не выдержал давления отбора. Ну и Бог с ним! Исчез, превратился в пространство или ещё во что-нибудь, чтобы скорее восстановилось положение идеальной разумности. Для него наша жизнь, всё это, что вокруг, – мир страданий. Такие, как он, уходя, уносят кусочки страдания, приближая всеобщую гармонию.

– А не займёт ли кто-нибудь из нас его место? А каким образом это произошло – всё равно?

– Стал рабом обстоятельств, не смог управлять ситуацией – его вина.