Труба Иерихона

Объявления, целые и весьма оборванные, перемешиваются росписью нецензурной брани накарябанной кривой рукой тем что под ней оказалось, и теми кто спешит, уткнувшись в экран телефона к остановкам, сжимая в руке нервно дрожащую сигарету, теми кто бросит очередной окурок на грязную улицу, кто проходя мимо листов с призывами о взятии кредита или приглашении к отдыху с очередной дешевой жрицей любви, дописывает к листам объявлений всё, что о них думает, не забывая правда при этом, украдкой приписать к записной книжке своего телефона очередной номер, с очередным таким призывом.

На всё это смотрит первый. Он молчит, лишь время от времени слегка хмуря лоб. Тот другой, что сидит позади водителя в клетчато-бежевом пиджаке и с кривой ухмылкой, отвернувшись от окна обращается к первому:

– Босс? . . .

Молчание.

– Может вы хотите сделать остановку?

Шорох карандаша прервался, и девушка в строгом сером костюме обратила внимание на шефа, ожидая ответа последнего.

Босс, не оборачиваясь, сухо и ровно произнёс:

– Не сейчас мой друг.

Но может чуть позже.

Спустя несколько секунд за его спиной послышались знакомые шорохи карандаша и ёрзанье руки, подпирающей подбородок. Автомобиль продолжал движение по извилистой улице, виды кирпичных, жилых домов, промышленных сооружений и набережной, постепенно сменялись цепью небольших магазинов, стоящих под разными углами к не совсем пустующим скверам. Улица расширялась. Стены промышленных сооружений кончались, а здания, жилые и не жилые вовсе, то есть административные, а может и имеющие культурное значение, вырастали по разные стороны от неспешно катившего автомобиля.

Улица распрямлялась, она оживала, дышала свежестью всего своего вида, проявляя вдохи и выдохи через богатые фасады, укрытые резными решетками и подпёртая стройными колоннами. Улица становилась другой. Нет. Улица оставалась прежней. Такой-же задыхающейся, нервной, пульсирующей, курящей, трусливой. Больное нутро под каменным париком, некогда бережно сбитым лучшими скульпторами мира, когда-то являющее собой триумф человеческой морали и воли, а сейчас представляющее собой лишь прикрытие для гедонистических желаний и животных инстинктов.

Босс смотрел на всё это с выражением всё того-же ровного спокойствия слегка нахмуренного лба. Но вдруг, его тёмные глаза в какое-то мгновение резко изменили угол зрения, всего на одну секунду, куда-то вперёд.

Первый резко выпрямился в кресле и стал смотреть прямо, через лобовое стекло машины.