Диверсанты Его Величества. «Рука бойцов колоть устала…»

Толстой Гончий Лось – предводитель гуронов! Каково, а?»

За спиной глухо стукнуло, и мгновение спустя громкие французские ругательства оказались заглушены тонким, вкручивающимся в мозг криком на одной ноте. Такое бывает, когда человек вдруг обнаруживает в кишках заостренную деревяшку. И не сразу умирает от боли.

– Pardonnez moi camarades, millions fois pardon! [2 - Извините, друзья, миллион извинений! (фр.)]– Федор прошел по узкой перемычке между двумя волчьими ямами и обернулся.

 – Извините, так уж получилось.

Ответом стала пуля, выбившая щепки из соснового ствола в паре вершков от головы. Нет, определенно, после их так называемой революции во французах совсем не осталось благородства. Извинился-де, даже на двух языках, какого черта еще нужно?

Опять стреляют. Но, как показалось, вперед больше не стремятся. Уж не собираются ли отступить? В таком случае – скатертью дорожка! Как будет по-французски «проваливайте на хрен, суки»?

– Ну ты, Федор Иваныч, и дал жару! – Лопухин встретил неторопливо бредущего командира сразу за линией окопов.

 – Один против целого полка воевал!

– Да полно, – Толстой устало отмахнулся. – Там пара эскадронов была, если даже не меньше.

– А мне показалось…

– Мне тоже со страху двенадцать дивизий померещилось. Чуть медвежья болезнь не приключилась.

Командир батальона и его начальник штаба знали друг друга много лет, потому могли разговаривать начистоту, без глупой бравады и показной храбрости.

Если на двоих съеден не один пуд соли и сожжены несчитаные пуды пороха, то можно откровенно признаться в маленьких слабостях. Ванька поймет – у самого не единожды после дела дрожали колени. Перед боем и во время него – никогда, а по окончании…

– Сейчас людей пошлю трофеи собрать. – Лопухин вопросительно посмотрел на капитана, ожидая подтверждения, и, увидев одобрительный кивок, рассмеялся: – Заодно твои дивизии пересчитаем.

Двенадцать там или восемнадцать… чего их, супостатов, жалеть-то?

– За приписки взгреют.

– Да шучу я, шучу! – пошел на попятную начальник штаба.

Он и сам прекрасно помнил грозный указ государя-императора, позднее лично озвученный Павлом Петровичем на общем построении дивизии. Его Величество испытывал вполне объяснимую приязнь к Красной гвардии, поэтому всегда старался говорить без намеков и двусмысленностей.