Хроники Януса

Стояла тишина, лишь тихо пощёлкивало горящее масло в чашах – а нас, словно бич, «щёлкал» каждый его вздох; каждое движение его бровей и поворот головы. Он гадал по внутренностям, а мы гадали по нему. Он исследовал кусок ягнячьей плоти, расправляя её красными от крови ладонями и вглядываясь туда как в свиток, где были написаны буквы, ведомые лишь ему одному. А мы исследовали его лицо и пытались прочесть его мысли. Он гадал по печени. Мы гадали по его сердцу. Потому что из его сердца будет исходить желание сделать нас счастливыми или несчастными…

Наконец старый авгур закончил, вздохнул и отложил чашу.

Затем сделал нам знак подняться и подойти. Мы тут же встали и подошли. Его лицо было серьёзно, даже я бы сказал, напряженно. Глядя на его лицо, ко мне и Плинии стали подступать тревожные предчувствия. Усугубляя их, он, кажется, нарочно держал долгую паузу, которая нам казалась пыткой. Затем он посмотрел на каждого и произнёс «добрые знаки». И уже громче: «добрые знаки!», на сей раз с улыбкой. Свидетели радостно закричали. Я засмеялся. Плиния закрыла ладонями лицо. Мы были счастливы. Авгур макнул средним пальцем в кровь ягненка и прочертил линию от лба до переносицы носа сначала мне, затем Плинии. Боги благоволили нам.

После того как мы произнесли клятвы верности и съели ритуального хлеба, понтифик накрыл покрывалом голову и взглянул на меня. Я уже знал что мне нужно говорить. Я спросил «скажи, где ты теперь и какое теперь твоё имя?». Неважно как её звали. Она ответила как то предписывал наш обычай: ubi tu es Lucius, ibi ego sum Lucia.

Где ты Луций, там и я, Луция.

О геометрии лжи в симметрии отношений

Позже я узнал, что у Фабии было очень сильное чувство ко мне. Никто не виноват, что всё вышло по-другому; тем более я не испытываю даже малейших угрызений совести за то, что выбрал не её. Ибо из дальнейших поступков Фабии, я понял, что та её часть, которую я отторгал, возобладала и подчинила всё хорошее, что восторгало меня в ней. Однако не буду забегать вперёд.

Повторюсь, что двадцати годам Фабия сделалась одной из первых красавиц Рима. Знатные и богатые семьи сватали своих отпрысков к ней, и те порой стояли в очереди подобно женихам Пенелопы. Фабия говорила, что после того как её отец ослеп, он чаще стал советоваться с матерью и братом. Отец её, также, хорошо знал, что мы встречаемся. Я, в свою очередь, знал, что её отец прекрасно относится ко мне. В один из визитов наши отцы решили это обсудить. Я был недалеко.