Хроники Януса

Папирий сделал долгую паузу, посмотрел на небо и затем продолжил.

– После этого Постум сказал мне следующее: никогда не спеши, мальчик. Никогда не спеши говорить, что ты знаешь что-то лучше других. Никогда не спеши с выводами. Не дай своей первой мысли возобладать над второй. Там, где причина кажется очевидной, твои глаза могут обмануть тебя…

Он обернулся ко мне:

– Политика – сложная вещь, советник, и лишь дальновидным боги оказывают милость.

Мы остановились.

Улыбка вдруг сошла с его лица.

Оно сделалось будто каменным и непроницаемым. От его взгляда веяло холодом, а его глаза пронизывали меня насквозь, словно этим взглядом он меня о чём-то предупреждал. В следующее мгновение лицо вновь расцвело и на губах появилась улыбка.

Со многими его словами я был согласен. Но было и то, что я категорически не принимал, однако счёл благоразумным не высказывать ему. Это касалось упоминания о войнах, ко многим на протяжении истории мы не были готовы, и которые из-за нашей самоуверенности и тщеславия стоили нам многих потерь и несчастий.

Не только он, многие другие с Капитолия рассуждали о богоизбранности Рима, подчеркивая, что через войны Рим делался великим – но вряд ли были на передовой, вряд ли они оплакивали убитых; вряд ли вытаскивали раненых под градом стрел как Марк Деций, или нищенствовали как калеки …

На том наш разговор, точнее, мой спонтанный отчёт о работе был закончен. Вопреки моим ожиданиям, он не внёс большей ясности.

Но всё вышеописанное лишь предваряло главное. Главным же было то, что Тит Папирий Курсор ожидал ответа на предложение, сделанное во время визита в мой дом.

Ответ дался мне нелегко.

– Сенатор… – начал я медленно и с некоторой заминкой, – я долго размышлял, будет ли это правильно злоупотребить столь высоким доверием, оказанным мне не по возрасту или заслугам, но в надежде на будущую пользу Риму. В иное время я бы не колебался. Но теперь смерть моего друга и близость к разгадке большой тайны взывают к моему чувству долга, поэтому…

– Да-да, чувство долга! Великое чувство, – кивнув, вдруг оборвал меня Папирий.

По его реплике и выражению лица, я догадался, что мне не было смысла продолжать.

– … она красит и убелённых сединами стариков, и безусых юношей. И мужей в полном расцвете сил…

– Сенатор, я хочу сказать …

Он выставил ладонь, сделав знак мне замолчать. Возникла пауза.