Новая Зона. Критерий страха

Темный хвойный лес, словно его заставили, отступил от своих владений и освободил от елей пятачок, на котором стоял дом Вадима Малахова. К речке можно было спуститься по уже густому, даже в это время ранней весны, разнотравью. Солнце скатывалось к закату, и лягушки, казалось, устроили праздничный концерт в честь приезда Малахова-младшего.

– Как бы я хотел, чтобы ты приехал к нам надолго. Мы соскучились. И просто отдохнул бы… Ты жениться еще не надумал?

– Да нет, папа, пока нет. Работа…

– Да что работа?

Тут на ботинок Андрея, выскочив из травы, вскарабкался коричневый пупырчатый лягушонок, словно герой-первопроходец.

– Это не те, которые сейчас заходятся в воде, – отец увидел, куда смотрит сын. – Это древесная. Они смешные, ничего не боятся. Им, таким маленьким, уже нет смысла бояться. Живут и радуются каждой минуте. Почти нечего терять. В любой момент могут или прибить, или съесть, или раздавить… Я в детстве таких в пионерлагере надувал… Страшно подумать, насколько ребенок может быть жестоким.

– А ребенок не понимает еще, что такое жестокость. Жизненного опыта маловато.

– Ну да, в ребенке все может уместиться. И жалость к одинокому котёнку, и безжалостность к древесной лягушке…

– Ладно, пап, спрашивай. Я же понимаю, ты меня специально подальше от Вероники увел, чтобы посекретничать.

– Ладно, спрошу. Это правда? – Вадим Малахов внимательно посмотрел на сына, словно пытаясь понять его затаенные мысли.

– А как ты узнал? – Андрей сразу понял, о чем пойдет речь.

 – Я сам хотел тебе рассказать.

– Когда старт? – строго, совсем по-деловому спросил отец.

– Через неделю.

– То есть ты просто приехал попрощаться? – с неожиданной тоской в голосе спросил Вадим.

– Пап, ты же понимаешь, я не мог.

– Я все понимаю, но мне-то мог бы сказать. У меня-то и допуск повыше твоего будет.

– Вот потому я и говорю. Остальные члены экипажа такой возможности не имеют. Их близкие узнают все только после старта.

Вадим опустился на самый берег, чтобы перед ним шумел и играл брызгами на полузатопленной коряге только бурный поток весенней реки.

Пошарив в траве, он нашел светло-коричневую сосновую иголку, взял её в рот и стал осторожно пожёвывать, словно пытаясь ощутить вкус прошлогодней осени. Потом, выплюнув иголку, неожиданно резко спросил:

– Но зачем тебе лететь? Ты же не космонавт!

– Пап, я конструктор. И бортинженер. Ну, по судовой роли. И потом… Ведь сердце корабля – та самая пирамидка. Это же мое.