Перевёрнутое время. Повесть перестроечных лет

Сразу же выплыли мерзостные подробности вчерашнего гульбища. Босяк, лобызающий тощую, как итальянская манекенщица, клячу по кличке Марго, которая возит уголь в кочегарку (Босяк всегда к ней лезет миловаться, когда в откате). Да и он, Ганс, тоже хорош гусь. Хрипел какие-то арии из опер. Как только не загребли в выпрямитель!

Ганс ещё раз глянул в сторону склада. Патриархальная тишина. Он представил себе, как Босяк вяло препирается с Алькой. Румяная пожилая пионерка с расплывшимся бюстом,, конечно же, посылает его подальше.

Босяк не сдаётся, упрашивает, обещает златые горы – принести воды, вымести под трапами. В общем, идёт торговля, но шансы на успех мизерные.

В этот момент Алька вырулила из склада. За ней пробкой из бутылки с шампанским выстрелил и Босяк. Стремительность, целеустремленность, достоинство преобразили его походку до неузнаваемости.

«Вот тебе и Босяк, – подумал Ганс. – Достал всё-таки. Ай, да Босяк!».

Через пару минут в кустах у ограды, где на прутик был надет видавший виды дежурный стакан, Босяк, захлебываясь словами, рассказывал, как он уломал Алевтину:

– На хитрость пошёл.

Говорю: давай, мол, по комиссионной цене, по семь колов, мы не себе берём. Ты ведь знаешь, она за четыре целковых задавится. И представь: без слов отстегивает два пузыря.

Ганс слушал вполуха. Какая разница, почём вино. Тут трубы горят, дорога ложка к обеду. «Наварить» они с Босяком успеют. Это – потом. А сейчас он булькал в стакан бормотуху, предвкушая, как она растечется по жилам, снимая тошноту и дрожь в руках, утихомиривая голодное урчание желудка, разгоняя туман, все ещё застилающий глаза…

2

Босяк получил свою кликуху зимой.

Косой в дупель, он дрых в кочегарке. Перед этим скинул ботинки и придвинул к огню, чтобы просохли. Они, понятно, сгорели синим пламенем вместе с носками. А тут – контейнер с макаронами. Разгружать некому. Все напоролись до поросячьего визга. Бригадир, Васька Шепелев, не в силах растолкать Босяка, тогда ещё Кольку Лаптева, выдал ему пару пилюль, а рука у него тяжелая.

– Кончай сачковать, – сказал он, когда Босяк пришёл в промежуточное состояние между кайфом и похмельем. – Нечего борзеть.

– Да вот обувки нет, – пытался оправдаться Босяк. – Кто-то скоммуниздил.

– Послушай, ты меня приморил, – не выдержал Васька. – Иди грузи, иначе…

И он так глянул на Босяка, что стало понятно: «иначе» следует трактовать в лучшем случае как вторую группу инвалидности.

Босяк выломился из кочегарки, в чём был.