Преступление без наказания

Как упадет, потом несколько дней отлеживается. Остальные – в Благовещенский. Там работы много.

Отец Георгий пододвинулся вплотную к Николаю Петровичу. Заговорщицким тоном произнес:

– Просьба у меня к тебе, Николай Петрович! Приехала к нам из Санкт-Петербурга внучка моего давнишнего товарища. Она журналистка, пишет статью о Чайковском. Возьми ее в оборот. Покажи ей что к чему, расскажи про иконопись. Пусть женщины твои с ней малость побеседуют – ей бы поближе к Богу быть. Молюсь я за нее, а она живет невенчанным браком.

Да даже не браком, а так – сожительствует с кем-то. И не уходит от него, и замуж не идет – не то, говорит, не по-настоящему. Может, твои ее уму-разуму научат? Она сейчас подойдет, я позвал ее.

Николай Петрович закивал головой, улыбаясь в усы на нехитрую просьбу отца Георгия:

– Конечно научат, у нас девушки внимательные, ласковые, но строгие. Наталья Петровна, поучим молодежь уму-разуму? Сейчас подойдет гостья из Санкт-Петербурга, журналистка. Пишет статью о Петре Чайковском.

Прошу не обижать. Все рассказывать, показывать. Возьмем девушку под свое крыло?

Иконописцы оживились. Гости нечасто бывали в их артели. Общались в основном узким кругом. Не со всеми могли дружить: водку не пили, старались не грешить, не сплетничать, начальство не осуждать, – а какому такой собеседник по нраву?

Володя пропел басом:

– Красивая?

Николай Петрович зыркнул черными глазами на парня:

– Угомонись! Мало тебе своих девчонок? Выбирай – не хочу.

Когда ж ты, Володька, остепенишься уже? Жениться тебе пора.

– Пора! – легко согласился звонарь. – Да вот не берет никто.

Все рассмеялись. В это время дверь в зал распахнулась и вошла девушка. Остановилась посреди зала и громким голосом представилась:

– Здравствуйте! Я Елена, журналистка.

На фоне низкой арки трапезной, выкрашенной дешевой масляной краской, девушка казалась заморской птицей, занесенной неведомыми путями в этот далекий от цивилизации угол. Она стояла, залитая солнечным светом, который падал из единственного узкого окошка зала, в дорогом брючном костюме серо-голубого приглушенного цвета.

На вид ей было лет двадцать пять, не больше. Ее белокурые волосы модного в этом сезоне холодного оттенка мягко струились вниз из-под серой, под стать ее глазам, косынки. Широкий пиджак, белая блузка на высокой груди и прямого кроя брюки, из-под которых торчали острые носы туфелек, не скрывали, а наоборот, оплетали ее формы.