Чаша Одина

Хель взмахнула рукой, и воздух перед норвежцем вдруг раскололся, как стекло, явив его взору стоявший на мраморном постаменте кубок. На золотых боках этого кубка серебром были выписаны руны истинного языка, забытого тысячелетия назад, чью искусную вязь прерывали крупные рубины, казалось, светившиеся собственным внутренним светом, настолько ярок и чист был их цвет.

– Возьми же её, – произнесла Хель, внимательно следившая за Ингардом, как кошка – за мышкой. И с нескрываемым злорадством добавила: – Если сможешь.

Уловивший в ее словах подвох Гейр, уже протянувший было руку за вожделенным кубком, настороженно замер – и тут же отпрянул назад, схватившись за Хрунтинг.

Прямо перед ним внезапно возник, заслонив от его взора Чашу, высокий и очень худой человек… или то, что было некогда человеком. Его гнилая плоть расползалась, как ветхое платье, обнажая кости и сухожилия, и Гейр с содроганием понял, что судьба – и Хель – столкнула его с вайтом. Умертвие выпятило в жутком оскале свои почерневшие, наполовину выкрошившиеся зубы и произнесло глухим, слегка картавящим голосом:

– Здравствуй, Гейр.

Судьба столкнула его с вайтом…

Лицо вайта неуловимым образом изменилось, приняв до боли знакомые, бережно хранимые с детства черты.

– Отец!? – почти теряя сознание от внезапно нахлынувшей слабости, выдохнул Ингард, и его пальцы, сжимавшие рукоять меча, разжались сами собой.

– Да, сынок.

– Но… почему ты здесь, а не в Вальгалле?

Лик Вемунда посуровел.

– Потому что Рагнавальд сжёг меня, словно лисицу в норе, а лишь павшие в бою становятся эйнхериями.

Но моя госпожа Хель добра. Она приняла меня, не дав бесследно сгинуть во мраке Нифльхейма. И теперь мы будем вместе – ты, я и Сигрид. Навсегда.

– Я… должен… взять… чашу… – еле ворочая отяжелевшим вдруг языком, прошептал норвежец, уже почти сдавшийся и готовый на всё – даже на смерть.

– Зачем? – пожал плечами Вемунд. – Разве это твоя война? Её начали эзиры, так пусть они её и заканчивают.

– Но… мир… погибнет…

– Всё рано или поздно погибает – и приходит к Хель.

И это не так уж плохо, как думают люди. Иди же ко мне, и ты сам поймёшь это.

Вайт раскрыл свой рот, и в прорези полуразложившихся губ мелькнул раздвоенный язык змеи. Шипя, умертвие стало медленно клониться вперёд, всё больше и больше приближаясь к обнажённой шее норвежца. И Ингард покорно ждал его укуса, безразличный абсолютно ко всему…

И вдруг в его голове гулко, как в пустой бочке, зазвучал голос Форсети.