Фенечка. Уверен ли ты в своей реальности?

Можем ли мы связаться с вашей матерью? – спросил полицейский.

– Она умерла давно, когда я был ребенком.

– А что насчет отца? Или братьев, сестер, племянников.

– Отец, разве что. – Рон все время смотрел в одну точку. – Но он не мог этого сделать, он и мухи не обидит!

– Обычно, как раз-таки тихие люди способны на величайшие глупости. От того они и тихие. – ответил один из них.

– А не подскажите его настоящее местонахождение? – спросил другой.

– Я не уверен, но, быть может, он еще живет на Брестской 33г.

 – все также тихо говорил Рон. – Но уверяю вас, он не делал этого.

– С этим нам еще предстоит разобраться. – сказал полицейский, вставая. – Что ж, Рональд, благодарим за содействие и помощь следствию. – с этими словами они направились в сторону выхода.

– А есть список подозреваемых? – спросил внезапно Рон.

– Единственная подозреваемая на данный момент находится в больнице с ожогами крайней степени. Забинтована вся, с ног до головы. Зрелище, я скажу, не из самых приятных.

– А имя у нее есть?

– Анна. Это все, что нам известно. – сказал полицейский с утомительным лицом, стоя в прихожей с закрытой дверью.

– Ой, – очнулся Рон, – сейчас открою.

Квартирант проводил полицейских и снова уселся на свое прежнее место, но на этот раз телевизор был выключен.

– Все в порядке, дорогой? – спросила появившаяся перед ним жена.

– Анна… Анна… – повторял он, словно сумасшедший. – Что-то до жути знакомое. – он вновь задумчиво нагрузил веки и погрузился в воспоминания, надеясь найти какую-нибудь зацепку.

– Отец! Нужно ехать к отцу! – внезапно закричал Рон после пятиминутной медитации. – Поскорее, нужно добраться раньше них.

Уже через пять-семь минут квартирант выбежал из квартиры и направился в сторону Брестской 33г. Идти, по меньшей мере, полчаса, потому он зарылся взглядом под ноги и ловил глазами каждую падающую снежинку.

Как раз была зима, отличная погода, все в преддверии праздников и каникул. Рон настолько торопился, что люди, которые раньше казались ему чрезвычайно торопливыми, сейчас кажутся ему чрезвычайно медленными, словно на прогулке.

От этого ему становилось лишь еще более тошно находиться на улице среди людей. И эти странные косые взгляды. Когда это начал их замечать? С каких вдруг пор ему это стало неприятно, а то и более, казалось угрожающим?

Рон подошел к дому, поднялся на этаж и позвонил в дверь, но никто не открыл. Он позвонил еще, затем еще и еще – ничего.