Брать живьем! 1919-й. 2

Иванов внимательно поглядел на меня, пожевал губами.

– Я уже разговаривал с ними. О кладе они знают столько же, сколько и мы.

– И все же.

– Хорошо, хорошо… Нетесов!

В дверном проеме показалась черноволосая голова.

– Подкинь-ка товарища Нечаева к дому Соколова и Зайцева!

– Будет сделано! – козырнул парень.

Я встал со стула и, прежде чем выйти из кабинета, бросил взгляд в окно.

– Антон Сидорыч, извозчиков снаружи не убавляется. Никто из них, кажется, и не думает уходить.

Милиционер развел руками.

– Уж что только не делал: принимал самых недовольных, беседовал с ними, доводил крайнюю необходимость мобилизации лошадей…

– Понимают?

– Не очень, сознательности маловато.

***

Cемьи убитых милиционеров жили в двухэтажном доме, перед которым был разбит ухоженный палисадник с кустами сирени и цветами. Нетесов остался в пролетке, а я прошел в дом и постучал в дверь, обитую дермантином. Рядом с ней стояла крышка гроба. На порог вышла вдова Зайцева. Она была полноватой, круглолицей женщиной с небольшими голубоватыми глазами, в которых пряталась неизбывная тоска.

– Здравствуйте, Прасковья Сидоровна, – сказал я и показал свое удостоверение. – Знаю, что вам уже задавали вопросы. Но я хотел бы уточнить кое-что.

– Ничего, уточняйте.

– В день прихода мамантовцев вас с детьми отправили в Дерновку, верно?

– Верно.

– Потом туда прибыл и ваш муж. Скажите, он никуда не отлучался из деревни?

– Нет, все время оставался при мне и детях.

– Он рассказывал вам о своих лесных приключениях?

– Кое-что из него вытянула, – ответила хозяйка, прижимая к себе своих детишек, пятилетнего мальчика и трехлетнюю девочку.

 – Николай у меня молчуном был, Царствие ему Небесное. Цигарку в рот воткнет и носом в газету. Спрашиваю, тяжко пришлось-то? Ничего, говорит, от казачков утекли, а лес, мол, как лес: кругом птички, зверьки разные да вечный сумрак. Про саквояжи те cказал так: «Откопал их кто-то». И ругательство свое извечное добавил: «Бога душу мать!»

– Cпасибо, примите мои соболезнования… А Соколовы где живут?

– Прямо над нами.

Я поднялся этажом выше. И здесь стояла крышка гроба. Слегка поскрипывающую дверь открыла высокая старушка с прямым длинным носом и острым подбородком. За ее спиной прятался вихрастый мальчишка лет восьми с карандашом в руках и альбомом для рисования. Я показал ей удостоверение.

– Мои соболезнования, Евпраксия Тихоновна. Ответите мне на несколько вопросов?

– Что ж, отвечу.