Чужая жизнь

Как там Трофим-пасечник учил: руку смело по локоть в горло, за основание языка вцепиться ногтями, а тяжелым чем, вот хоть и пистолетом – промеж глаз, и гавкнуть не успеет, а еще лучше – штык-ножом по горлу. Короче, до бабы добраться надо без шума, ну, и попугать ее, дуру, что, мол, дитенка порешу, если галдеть будет. Бабы – они за детей завсегда боятся. Ну что, пожрать у нее будет, одежа мужнина, думаю, тоже найдется. Может и обрез отдаст, должен где-то лежать захованный. А вот документ и конь с колесами, это у мужа, а его дома в эту ночь не наблюдается.

Тогда придется идти до Костика, постращать эту бабу опять же дитенком, чтоб она его на двор вызвала, а там как получится. Конечно, было бы хорошо, если б без смертоубийства обошлось, да, ведь, не загадаешь». Степан полежал в ночной траве, собирая силы на решительный поступок. Ну, все, больше ждать нечего. Он привстал и осторожно, нагнувшись как можно ниже, потрусил в сторону хутора.

***

Болото оказалось большое, вообще-то, казалось Степану, здесь – в Белоруссии, как нигде много болот – сырая земля.

Топали вдоль топи долго, хорошо, что в августе уже не так много комаров да оводов, окажись ты тут где-нибудь в конце мая или в июне – съели бы заживо. Ближе к вечеру вышли к старой гати, уходившей в вечерний туман, покрывавший болото.

– Ну, что, рискнем перейти? – задал вопрос Степан.

– А если встренимся с кем на гати, – поосторожничал Федор, – в болото ж не прыгнешь.

– Днем точно с кем-нить встренимся, а вот в вечор, может и проскочим.

Кто будет в ночь по болотам шляться?

– Только мы с тобой.

– Ну, так идем…

Старые осклизлые бревна, местами залитые болотной жижей, иногда вибрировали под ногами, давая понять, что там – внизу страшащая пропасть, которая без раздумий заберет любую жизнь, чтобы растворить ее навеки в своей бездонности. Шли до самой темноты, и когда она – ночная тьма – полностью поглотила болото, они продолжали идти, осторожно ступая по незнакомому пути. Тут еще как нарочно, натянуло туч, и, несмотря на полнолуние, стало темно, как в ту ночь, когда гоголевский черт украл с неба Диканьки месяц.

И, как награду, в едва брезжащем рассвете, они увидели край болота, гать кончалась, и почти сразу вырисовывался живописный сухой песчаный холм, поросший сосняком.

– Выбрались, – Федор растянулся на сухом, даже ранним утром, хвойном настиле.

– Не, Федь, погодь, вставай, пошли в край. Давай отойдем от гати хоть на полкилометра.