Пророк Темного мира

Бойша вскочил, закинул за плечо котомку и, сжимая шибало, пригнувшись, побежал к неподвижным телам.

Тексты – тетрадь, завернутая в выделанную кожу, – обнаружились в мешке у второго чистуна. Быстро обшарив убитых, Бойша разжился парой ножей, манеркой пороха, пригоршней гильз с капсюлями, свинцовой пластиной и вырубкой для изготовления пчел, монетной мошной, широким кинжалом, тремя светунцами, кусом копченого мяса, сухарями, бутылью кваса. Все остальное – кольца, амулеты, одежду, наборные пояса – решил не брать, дабы случайно потом кто-то не узнал на нем вещей чистунов.

Оттащив два трупа в ложок за рябиной, у которой была его засидка, Бойша вернулся к тропе и тут обнаружил, что на ней лежит только одно тело. Четвертый чистун исчез, не оставив следа. Бойша пошарил рукой по траве в том месте, где еще минуту назад лежал мертвее мертвого застреленный им человек, и не нашел крови. «Незнать! – обожгла итера страшная догадка. – Незнать с чистунами шел! Храни меня Великий Постулат! Хана дело.

Драть когти надобно. Если быстро уйду – может, и пронесет…»

Взвалив труп последнего чистуна на плечо, Бойша бегом дотащил его до остальных, выпростал из котомки стеклянную пузатую флягу с едун-водой, облил тела и отшатнулся, когда с жутким шипением едун-вода принялась пожирать мертвую плоть.

«Все, теперь в Шибякину слободку», – сам себе сказал Бойша, глубоко вздохнул и рванулся прочь, уходя от Сухой тропы на закат. Он бежал, а в голове мотыльком у свечи билась одна-единственная мысль: «Может, и пронесет… Может, и пронесет…»

Бойша не видел, как со ствола бузины сползло на опустевшую тропу пятно мрака, как обернулось оно высоким тощим мужчиной с собачьей головой.

Тихо взвыв, псеглавец выставил во тьму костлявые руки, плетя заклятие, и вот уже перед его глазами возникла во мраке и легла на ночную траву тонкая серебряная цепочка следов, оставленных итером. Опустившись на четвереньки, человек-пес шумно засопел и бросился за Бойшей…

На замшелом пне, кривым пальцем торчащем из земли у самой опушки леса, нахохлившись, сидел ворон.

Подслеповато глядя на разгорающийся рассвет, он оглашал путеводную плешь хриплым карканьем, приветствуя рождение нового дня. В этот предутренний час все иные звуки и движения умерли. Молчаливой стеной темнел лес, остановился ветер и серые валы облаков в зеленеющем небе, чуть обметанные по краю розовой каймой, висели неподвижно, точно были высечены из камня.