Слуги Карающего Огня

С заднего двора до слуха Корча долетел стук топора – кто-то из внуков, не иначе как старший, Выёк, взялся за рубку дров на весь долгий летний день.

Дров надо много – и воды согреть, чтобы было чем гостям-путникам смыть дорожную грязь и пыль, и похлебку сварить в большом медном котле, а потом еще подогревать ее весь день, дабы путники всегда могли горячего похлебать. И мясо жарить надо, и взвары готовить, и камни греть, чтобы потом, ночью, грели они комнаты гостей и родичей.

Прислушиваясь к стуку топора, Корч улыбнулся – старается Выёк, не за страх, за совесть.

Со временем добрый хозяин из него выйдет…

А вот отца Выйка, белоголового Стахна, своего старшего сына, Корч не уберег. Да и то сказать – не по силам никому это было. Слишком гордым, слишком своенравным рос сын. Все – попрек, все – не так, как отец, словно видел он в Корче не батю родного, а врага…

Стахн сгинул в Черном лесу много лет назад, и никто не знает, какая судьба его постигла – угодил ли он в полон к берам, и пожрали его эти осквернители людских законов, или нежить лесная полакомилась человеческой душой.

Когда не вернулся Стахн, сильно горевал Корч – любил он непокорного сына, любил больше двух других сыновей, жалел и злился на себя за то, что не смог найти слова нужного, чтобы вразумить кровиночку…

Корч тряхнул головой, отгоняя печальные мысли. Человеку долго печалится негоже – печаль, она не сама приходит, ее рогатый злыдень-иг нагоняет, и чуть поддашься, тут же криворожие михи с махами придут, под руки толкать станут, глаза отводить от дел, мешать, злить и ярить.

А когда взъяриться человек без дела, тут-то анчута-поганец душу его и приберет к себе, чтобы на блюде, сплетенном из полос задубевшей человечьей кожи преподнести своему хозяину – не благому богу, властителю Пекла Ныю…

Корч вдруг понял, что думает по-родски, впервые за последние годы. Словно сломалось что-то внутри, потянуло в родные (Родные? И не жил там почти…) места.

И тут Корч услыхал коня – перестук копыт и мелодичный звон бубенчика…

В ворота, едва не зацепив приоткрытую створку, влетел мохнатый арский конь-арпак, взмыленный, в клочьях пены, весь, до гривы, забрызганный дорожной грязью.

«Раз грязь, стало быть, с Перевала, в долине-то высохло все давно!», – привычно отметил Корч, спеша на встречу первому сегодняшнему гостю.