Излишне съедобная кассета VHS

Феликс видел это в каком-то кино, и когда гонка началась, то понял, насколько правильно и предусмотрительно он это сделал.

Не долгих, а по настоящему «вечных» двадцать минут, пока они неслись с заправки ТНК на поселке Калинкино до Донецкого аэропорта, его колбасило так, что «мамка не горюй». Словно некий великан ухватил Мудрицкого своей огромной рукой за ноги, и все эти двадцать минут, не уставая и не останавливаясь, отбивал его об угол стола, как это делают любители пива с сухой таранкой. Шлем не позволял работать через окуляр объектива, поэтому Феликс откинул дисплей, но что-либо разглядеть на этой пляшущей картинке было невозможно.

Поэтому он просто старался держать камеру по ходу капота.

Несмотря на то, что половину своей профессиональной жизни он снимал автомобили, он так и не стал «исступленно заядлым» автомобилистом. Он всегда относился к машине, как к устройству, которое доставляет человека из одной точки пространства в другую. Как к прибору, который исполняет обыденные человеческие потребности.

Быттехника!

Но – нужно отдать должное – хорошая и, главное, дорогая быттехника.

Дорогая и престижная!

Мудрицкий за свою жизнь снял немало автомобильных гонок, но внутри этого вселенского ужаса оказался впервые. Когда все закончилось, вконец ошалелый (а точнее сказать – ошалевший, он так и не подобрал правильного слова) Феликс тупо дал забрать у себя камеру и отстегнуть ремни. Он не сопротивлялся и никак никому не помогал, пока его вынимали из бездонного и такого негостеприимного жёсткого кресла.

Он начал воспринимать окружающих лишь после того, как с него, наконец-то, стянули шлем, и наступила – оглушительная тишина, иного слова не подберешь. После гавкающей, шипящей, лающей и квакающей радиокакафонии, которая и сейчас грохотала в его голове, окружающие лишь открывали рты, но он не слышал ничьих голосов. Мимо проехал троллейбус, и он не услышал воя его электродвигателей и щелчков его тяговых реле, он лишь почувствовал раскаленный воздух, которым его обдало от огромных троллейбусных колес, прокатившихся в сантиметре от локтя.

Кто-то дернул его за другую руку, но Мудрицкий даже не разглядел смеющегося лица.

В себя он пришел только на Театральной площади, когда Мерседес Спринтер мягко припарковался у Танка. Он охапкой поднял к груди сумку с камерами, выбрался из микроавтобуса и побрел через гудящую разноцветную площадь к своему зеленому Ланосу.