Излишне съедобная кассета VHS

И сутулость…

Сейчас я сижу за настоящим письменным столом, и он принадлежит мне.

Точнее – Михаилу Карасю.

А еще Карасям принадлежит – не двух- и даже не трех-, а прям целая четырехкомнатная квартира. Правда, она уж оч-чень малогабаритная, зато у меня есть своя комната, свое собственное автономное пространство.

Столешница накрыта листом толстого стекла, под которым какие-то бумажечки, записочки, вырезки из газет, чьи-то черно-белые лица, словно выдранные из служебных удостоверений. В центре под стеклом – календарь 1972-го года с какими-то отметками фиолетовой шариковой ручкой.

Где-то тут в столе должен быть дневник и тетрадки; кто мне о тебе расскажет лучше, если не ты сам, правильно?

Хотя первое и весьма детальное знакомство произошло пять минут назад в ванной: я долго и внимательно изучал этого юношу в зеркальном отражении.

За что ты меня, боженька, в такое тело, а?

Длинный (именно длинный, а не высокий), худой, сутулый, с руками-веревками и с ногами-палками. Выдающиеся вперед скулы резко опускались в хлипкий подбородок, а следом в тощую шею с огромным кадыком, ещё ниже хилая грудь с выпирающими ключицами – Кощей Бессмертный.

И весь нескладный какой-то…

Точно такой же беспорядок и на письменном столе, и внутри него.

Стол – однотумбовый, это когда выдвижные ящики справа от твой коленки. В верхнем ящике – стопка тетрадей, ручки-резинки, цветные карандаши и засохший фломастер (тогда такие уже делали?). Во втором ящике учебники, а в нижнем – всякая мелочевка, в том числе и конфетные обертки, сложенные определенным образом – в форме квадратных конвертиков.

Как же они назывались?

Вспомнил – фантики!

В глубине нижнего ящика я нащупал холодную сталь и вынул настоящий штык от винтовки образца Великой Октябрьской Социалистической революции. Помнится мне, что тогда мы это именно так и писали: все слова с большой буквы, кроме слова «революция». Или «Революция» также с большой… Социалистическая Революция?

Не помню, забыл…

Штык (именно штык, а не штык-нож, который особым устройством примыкается к карабину или тому же «калашу»), этот был не плоским, а четырехгранным, длинным, сантиметров тридцать-сорок, и наконечник, помнится, «зауживался» до диаметра спички.

Такой «штык-молодец», в отличие от «пули дуры», входил в тело врага, как иголка в теплое подтаявшее масло (так я об этом где-то когда-то читал), но кончик этого был отломлен, и на сломе светлела мелкоячеистая структура рапидной стали.