Крестовый перевал

Зачем поминать человека, если мертвым его не видели? Если нет свидетелей гибели и никто толком не знает, что произошло на перевале?

С другой стороны, останься он каким-то чудом в живых, – разве не подал бы весточки на протяжении четырех лет? Дарья Семеновна долго держалась и разделяла мои сомнения, но постепенно душевные силы иссякли, и ждать старшего из племянников она перестала. А возобновлять обсуждение столь тонкого вопроса не хочется – к чему расстраивать и ранить пожилую женщину? Потому я послушно наполняю рюмки с бокалами, но поминаю только маму Андрея и всех наших погибших товарищей.

– А как это случилось? – шепчет Ирэн, толкая Юрку в бок.

– Отвянь, – кривится тот.

– Ты мне никогда не рассказывал, как погиб твой брат.

– Ну и что! Тебе какое дело?..

Перепалка слышна всем присутствующим.

Удивляюсь бесцеремонности нынешней молодежи, но молчу – я здесь гость. Серафима вздыхает, нервничает и тоже молчит. Она тоже гость – все более редкий и менее значимый…

Наконец, подает голос мудрая тетя Даша:

– Павел, наш Юрий никогда не отличался деликатностью – Ирина, конечно же, ничего не знает.

Ты не мог бы повторить свой рассказ о том дне, когда с Андреем произошло несчастье?

Я откладываю вилку, промокаю салфеткой губы и мельком гляжу на Серафиму. Не тяжело ли ей будет вторично услышать эту историю?

Словно отвечая на бессловесный вопрос, молодая женщина пристально смотрит на меня и кивает.

Соглашаюсь и я:

– Мог бы. Но хочу напомнить: меня в тот день рядом с Андреем не было.

А эту историю мне довелось услышать от четверых выживших спецназовцев. Был еще пятый, но он… Он странным образом исчез.

Юрка морщит лоб:

– Э-э-э… Сейчас вспомню его фамилию…

На какой-то миг в гостиной тонкой стрункой натягивается тишина.

И вдруг, опережая мою мысль, в этой гулкой тишине звучит спокойный голос Серафимы. Она произносит фамилию так, будто только и делала, что повторяла ее каждый день.

– Волков. Фамилия того спецназовца – Волков.

Подивившись ее памяти, встаю из-за стола и, шагнув к открытой балконной двери, тяну из пачки сигарету.

– Точно – Волков. Был у нас такой старший сержант: здоровый, молчаливый, задумчивый. Надежный, как скала…

Младший Ткач огорчен сбоем в памяти и спешит реабилитироваться:

– Вспомнил! Сразу после той злополучной операции он написал заявление и уволился. Точно?

– Не совсем. Он не писал заявлений, а подал по команде рапорт. И уволился из армии не сразу, а месяца через три.