Мексиканский завтрак для русских моряков

– Не ходи туда, Глеб, – буркнул Равиуллин, – там поздороваться даже не с кем.

– Двое их было, – добавил Издревой. – И не сказать, что в головах по полтора килограмма мозгов…

И все же Глеб полюбопытствовал. Ничего особенного он в караулке не нашел. Каменные стены, жесткие нары, застеленные отнюдь не бархатом, календари с «произведениями» в стиле ню (шестой размер, тонкий вкус у тюремщиков), грязно, неуютно, накурено. Горела тусклая лампочка – где-то в недрах подземелья трудился дизель-генератор. В мерклом свете проступало настенное бронзовое распятие.

Богоугодным делом занимаются?

– Это еще не так возмутительно, – утробно бормотала в затылок Маша. – Я читала в Интернете, что у мексиканских наркодеятелей имеется свой собственный «наркотический» святой – некий Иисус Мальверде. А еще святая – донья Санта Муэрте. Им храмы в Мексике возводят, всей братвой грехи замаливать приезжают…

Два трупа с перерезанными горлами добавляли мрачных оттенков. Оба стриженные под ноль, у одного – усы, переходящие в козлиную бородку, в мешковатых штанах защитного цвета, в жилетке и добротных бутсах, другой в засаленной тенниске с изображением какого-то развязного дракона.

На столе стояла рация, по счастью, выключенная. Глеб нахмурился, рисковое дело – а вдруг начальству на «материке» приспичит связаться с тюремной бригадой? А ведь не может не приспичить!

– Ты прав, командир, – вздохнула Мария, проследив за его взглядом. – Головой нужно думать, а не храбростью. Одного из этих «богомольцев» надо оставить в живых и всучить ему рацию.

Двор проверили, вынесли диагноз: чисто. Спецназовцы сконцентрировались у входа, готовясь к зачистке здания. Глеб уже пошел, уже обнажил свой бывалый «катран», как вдруг Любаша, прилипшая к крыльцу, сделала знак, и все отпрянули, услышав шаги за дверью. Кто-то собирался выйти на улицу! Заскрипела дверь – и жилистый малый, украшенный окладистой бородой, с «калашниковым» на плече, вывалился на крыльцо. Слепящий свет, немое изумление – и донышком ладошки под затылок Любаша перевела партию в эндшпиль.

Очередной «sicarios» исторг что-то непереводимое, сложился пополам и загремел вниз. Бойцы склонились над упавшим – за исключением Оболенского, который подлетел к двери и взвел курок бесшумного пистолета.

– Он что-то бормочет? – спросил Равиуллин.

– А хрен его знает, – пожала плечами Любаша. – Речь невнятная, кругозор ограничен, – и встала на колено, чтобы добить неприятеля.

– Отставить, Ворошенко, – опомнился Глеб.