Полундра

Но ведь не за счет безопасности страны, в конце-то концов!..

– Это ты так считаешь, – возразил кавторанг с какой-то горько-циничной усмешкой. – А вот всякий генерал или адмирал думает, что, если здесь все начнет разваливаться, он всегда сможет потихоньку переплыть в одну из цивилизованных стран и попросить там политического убежища. Он уверен, что его ему непременно предоставят. Так сказать, в обмен на то, что в свое время он постарался уничтожить боеспособность нашей армии и флота и оставить нашу страну без защиты.

Главное ведь – себе самому хорошую жизнь устроить, правильно? А те, кто останутся здесь?.. Да пусть хоть с голоду передохнут. Ему-то какое дело!

Кавторанг не спеша потянулся за пачкой, вытащил сигарету, закурил.

– Да я все понимаю, сынок, – снова заговорил он, выпуская облако табачного дыма. – Ты думаешь, мне легче? Ты думаешь, для меня это судно меньше значит? – Он тяжело вздохнул. – Да только что я могу поделать? Приказ есть приказ. Сказано: судно списать, команду расформировать, значит, будет списано, а команду разбросают по разным объектам.

Все как положено.

Старлей Павлов, все еще не веря в серьезность утверждения своего командира о продаже родного судна, смотрел на него во все глаза, и суровое лицо его становилось все более и более мрачным.

– И кому же теперь судно достанется? – спросил Полундра со сдержанной злостью. – Я ведь так понимаю, его не на самом деле на металлолом разрезать собираются?

– Правильно понимаешь, – отозвался кавторанг.

 – Судно потому и продается, что оно нужно целиком, как оно есть, со всем оборудованием, аппаратурой, снаряжением.

– И кто покупатель?

– Какая-то фирма в Мурманске. – Кавторанг вздохнул, выпустил облако табачного дыма. – Большего я, как ни пытался, выяснить не смог. Сам понимаешь, дело это темное. Кого попало в него не слишком-то посвящают…

Полундра некоторое время смотрел на своего командира молча, потом сказал тихо, но со злостью:

– Подонки!

Кавторанг, соглашаясь с ним, кивнул.

Оба они немного помолчали.

– Только ведь ты сам посуди, – снова заговорил Мартьянов, втыкая окурок в стоящую на столе пепельницу. – Эмоции эмоциями, проклинать наших деятелей в полосатых штанах можно сколько угодно. Однако ведь свершившегося не изменишь, верно? И нам теперь в новых условиях предстоит думать, как мы сможем свою жизнь устроить…

– Командование и будет думать, – без особого интереса возразил старлей.