Ударный рефлекс

Спустя какой-то час и Илья, и Дима были пьяны, и весьма.

– Ребята, может быть, хватит на сегодня? – осторожно спросила Оксана, прекрасно понимая, что одной бутылкой дело не ограничится. – Как мне вас потом на себе-то домой волочь? Ты-то сам дойдешь, а Митину коляску кто по лестнице поднимет?

– Да ладно тебе, доберемся как-нибудь, – легкомысленно отмахнулся Илья, явно недовольный, что невеста перебила его на самом интересном месте; вот уже десять минут он спорил с Димой насчет ялтинского маньяка.

– ...Так вот о чем я, – нетерпеливо ерзая в инвалидной коляске, продолжал Митя, – поймают его, рано или поздно поймают – это факт. Да только вот не расстреляют. В Украине же мораторий на смертную казнь, как и у нас.

– А жаль, если честно. Чикатило-то поделом к «вышаку» приговорили! Как и всех остальных маньяков.

– Знаешь, Илюха, по большому счету все эти душегубы – просто больные люди, – вздохнул Дима. – Неужели человек в здравом уме станет расчленять тело красивой женщины? Только псих!

– Так что, по-твоему, коли он псих, его жалеть надо? Кормить, лечить, нянечку с рулоном бумаги нанять, чтобы попку ему вытирала? Лечить.

.. А потом, когда из «дурки» выйдет, на работу устроить?

– Илюшенька, – подала голос Оксана. – Ну если этот человек болен, значит, его действительно надо лечить.

– А если собака больна бешенством, если она уже перекусала сотню человек – что, ее тоже лечить надо? Так она и врачей перекусает!

– А ты что предлагаешь?

– Да стрелять их, сук поганых, на месте стрелять, вот что! – Спиртное делало Корнилова агрессивным, и девушка уже несколько раз пожалела, что ввязалась в разговор.

– А если по ошибке кого-нибудь не того загребут, так что, тоже на месте стрелять? – вполне резонно возразил инвалид.

Илья промолчал, разлил по стаканам остаток спиртного, насупил брови.

Внезапно на душе сделалось мерзко, уныло и – совсем непонятно почему – очень одиноко. Курортные красоты больше не радовали взор.

И горы, и даже море – все это казалось каким-то искусственным, бутафорским, словно кинематографические декорации. Но главным ощущением стало какое-то странное чувство озлобленности: и на разнеженную, жирующую курортную публику, и на официанта, который почему-то долго не появлялся на террасе, и даже на Митю с его непонятной жалостью к маньякам, но больше всего – на себя самого.

В душе Ильи рос нарыв раздражения, грозясь превратиться в опухоль.