Капитан Хорнблауэр. Под стягом победным

Остальные вместе с простыми матросами будут служить мне.

В том, что говорил Эль-Супремо, не было ничего принципиально невозможного. Испанский флот, действуя, как и во всем, по старинке, поддерживал строгое разделение (в английском флоте почти исчезнувшее) между офицерами, которые ведут корабль, и теми господами, которые им командуют. И Хорнблауэр не сомневался, что выберут матросы и штурманы из двух зол: мучительная смерть или служба Эль-Супремо.

Нельзя отрицать, что в предложении Эль-Супремо много разумного: перевезти пятьсот человек на «Лидии» было бы трудновато; одна «Лидия» не смогла бы приглядывать за всем тысячемильным побережьем – два корабля доставят противнику более чем двойные неприятности.

Однако передать «Нативидад» повстанцам значит вступить с лордами Адмиралтейства в бесконечную и скорее всего безуспешную тяжбу о призовых деньгах. И он не может со спокойной совестью предать испанских офицеров на уготованную им казнь. Думать надо быстро.

– «Нативидад» – трофей моего короля, – сказал он.

 – Возможно, король будет недоволен, если я его уступлю.

– Он, конечно, будет недоволен, если узнает, что вы отказали мне, – парировал Эль-Супремо. Брови его сошлись, и Хорнблауэр услышал позади шумное дыхание Эрнандеса. – Я и прежде замечал, капитан, что ваше поведение в моем присутствии граничит с непочтением, извинительным лишь в чужестранце.

Хорнблауэр лихорадочно соображал. Еще немного сопротивления с его стороны, и этот безумец прикажет его казнить, после чего «Лидия» уж наверняка не станет сражаться на стороне Эль-Супремо.

Это и впрямь будет крайне затруднительное положение. «Лидия», не имея друзей ни среди повстанцев, ни среди правительственных сил, скорее всего вовсе не доберется до родины – особенно под командованием неизобретательного Буша. Англия потеряет отличный фрегат и упустит прекрасную возможность. Придется пожертвовать призовыми деньгами, той тысячей фунтов, которой он намеревался поразить Марию. Но жизнь пленникам надо сохранить любой ценой.

– Несомненно, винить надо мое чужеземное воспитание, Супремо, – сказал он. – Мне трудно передать на чужом языке все необходимые оттенки смысла. Как можно заподозрить, что я питаю недостаточное почтение к Эль-Супремо?

Эль-Супремо кивнул. Занятно было видеть, что безумец, уверенный в своем всемогуществе, в реальной жизни склонен принимать за чистую монету самую грубую лесть.

– Корабль – ваш, Супремо, – продолжал Хорнблауэр.