Люблю твои воспоминания

– А здесь бы жить не хотели?

– Не-а.

– Почему это?

– Потому что здесь я работаю по договору. Мой бывший коллега пригласил меня вести занятия раз в месяц.

– Вон что! – Водитель улыбается в зеркало, как будто Джастин пытался его обмануть. – А в Лондоне чем занимаетесь? – Его взгляд как будто допрашивает Джастина.

Я серийный убийца, который охотится на любознательных водителей такси.

– Множеством разных вещей, – вздыхает Джастин и сдается, понимая, что придется удовлетворить любопытство водителя.

 – Я редактор «Обозрения искусства и архитектуры», единственного серьезного международного издания, посвященного искусству и архитектуре, – с гордостью говорит он. – Я основал его десять лет назад, и нам до сих пор нет равных. У него самые большие тиражи из всех журналов такого класса. – Двадцать тысяч подписчиков, лжец.

Никакой реакции.

– Я еще галерист. – Вот ведь расхвастался.

Водитель подмигивает:

– Орудуете веслом?

Джастин морщится в замешательстве:

– Что? Нет. – Потом без всякой необходимости добавляет: – Кроме того, я также постоянный участник передачи на Би-би-си, посвященной культуре и искусству.

Два раза за пять лет – какое уж там постоянство, Джастин. Да заткнись ты.

Теперь водитель смотрит на Джастина в зеркало заднего вида.

– Выступаете по телевидению? – Он прищуривается и изучает его. – Что-то я вас не узнаю.

– А вы смотрите эту передачу?

– Нет.

О чем же тогда говорить?

Джастин закатывает глаза. Он снимает пиджак, расстегивает еще одну пуговицу на рубашке и опускает окно.

Волосы прилипают ко лбу. По-прежнему. Прошло несколько недель, а он так и не побывал у парикмахера. Он отдувает челку от глаз.

Они останавливаются на светофоре, и Джастин смотрит налево. Парикмахерская.

– Эй, вы не могли бы припарковаться слева на несколько минут?

– Слушай, Конор, не переживай из-за этого. Перестань извиняться, – устало говорю я в телефонную трубку. Он утомляет меня. Каждый, даже короткий, разговор с ним опустошает меня.

 – Со мной папа, и мы вместе поедем домой на такси, хотя я вполне способна сама сидеть в машине.

При выходе из больницы папа придерживает мне дверь, и я забираюсь в такси. Наконец я еду домой, но не испытываю того облегчения, на которое надеялась. Нет ничего, кроме страха. Я боюсь встречаться со знакомыми, которым снова и снова придется объяснять, что произошло. Я боюсь заходить в свой дом, в котором неизбежно увижу наполовину обставленную детскую.