Простите, я вас люблю…

Артем неплохо учился по моему предмету, да и с другими у него не было особых проблем. Мы крепко дружили с его классным руководителем, и она тоже отмечала в нем ровный спокойный характер и непреодолимое упорство.

Сейчас, глядя, как он поднимается по лестнице, я почему-то вспомнила этот прошлогодний эпизод и почувствовала то же, что и тогда. Знакомое теплое уютное чувство разлилось у меня в груди, и, конечно, оно не имело ничего общего с любовью.

На улице уже зажигаются фонари, когда я закрываю за собой дверь кабинета.

Другой рукой прижимаю стопку контрольных тетрадей, которая вдруг кренится.

Не успев её поймать, я наблюдаю, как тетради, словно причудливые птицы, планируют на пол. Вздыхаю. Усталость после длинного рабочего дня дает о себе знать.

Наклоняюсь, чтобы собрать их, но тут слышу позади себя тихие шаги.

Поднимаю глаза.

– Я помогу вам, Мария Викторовна.

Артем опускается рядом со мной и начинает собирать тетради, а я улыбаюсь.

– Что ты делаешь в школе так поздно? Разве ты не должен быть уже дома?

Он на мгновение поднимает на меня взгляд лишь на мгновение, продолжая помогать собирать тетради.

Мы сидим на корточках посреди коридора в полумраке, совсем близко друг от друга, и меня внезапно охватывает неловкость. Я делаю попытку подняться на ноги, чтобы увеличить расстояние между нами, но его теплая большая ладонь ложиться на моё запястье.

– Вы же знаете, что это я, правда?

Я не готова. Не хочу обсуждать с ним его чувства. Совершенно теряюсь, поправляю очки и смотрю на его макушку.

Голову он не поднимает.

Чтобы хоть что-то сделать я тянусь другой рукой к последней тетради, которая отлетела дальше остальных, и он делает то же самое. На полпути наши пальцы сталкиваются, и я резко отдергиваю руку.

Этот жест заставляет его слегка улыбнуться, и он медленно поднимает на меня взгляд.

Глаза у Артема темные, глубокие, в окружении коротких черных ресниц. На щеках пылает румянец, такой яркий, что его видно даже в полутемном коридоре.

Губы чуть подрагивают от волнения, но взгляд остается твердым. В нем читается облегчение человека, который несколько лет хранил тайну, и, наконец, раскрыл её.

У меня на мгновение перехватывает дыхание, и я забываю, что его рука все ещё почти неощутимо нежно держит мою. Когда до меня это доходит, я отдергиваю и вторую руку. Движение получается паническое.

Я быстро поднимаюсь на ноги, и он тоже встает с неровной стопкой тетрадей в руках.