Изволь и Погибель

Вот так и камыши озёрные, полые внутри, после всякой бури разгибаются, так и мелкую травку с тоненьким стебельком не заломает ни один ветер, подумал Изволь, а сильные да кряжистые, бывает, на раз надсаживаются, да и не встают больше.

И заглянул в лодку.

Надавать бы по заднице крепкой хворостиной тому парню, который крикнул лежащего в лодке мертвецом, подумал кузнец. Чтобы живых от мёртвых отличать научился. Потому что не видел молодой парнишка, как смерть меняет знакомые лица, искажает черты, и трудно узнать близких, что бились подле тебя бок о бок, и не выстояли.

И хочется помнить их живыми, а перед глазами держатся незнакомые, нездешние…

Воин в лодке лежал головой вперёд, как живому и положено. Если только порядки в их племени такие же, как у нас, напомнил себе кузнец. Одет был в белое, и с лица бледен, глаза не открывал, ровно спал. Широк был в груди и в поясе, могучие плечи теснились в узкой лодке. Лежа, казался он очень высоким, но скроен был на редкость удачно. В кости крупный, но не тяжёлый, подтянутый, но не худой.

Такие на любое дело хорошо годятся – и бегать быстро, и топором махать, и медведя заломать.

В лице и всей позе этого воина была упорная одухотворённость, он словно и желал встать тут же, но невидимая пелена не давала ему очнуться от тяжёлого забытья. Лицом незнакомый воитель был на девку похож. В обоих сквозила непривычная суровая красота. Так красива хорошо сделанная полезная вещь, на которой нет ни единого украшения, которые отвлекали бы от сути. Только воин был не рыжим, длинные волнистые волосы горели сочно-золотым огнём.

Таких ярких пшеничных кудрей Изволь прежде не встречал, но кроме волос в воине не было и капли других красок. Разве что синие круги в глубоко запавших глазницах.

Странным и непривычным взгляду представало лицо зрелого мужа без бороды. Щеки и подбородок воина были наголо выскоблены и обнажены. Оттого ещё сильнее бросались в глаза резкие чужеземные черты: широкая, как сундук, челюсть, крепкие каменные скулы, длинноватый неровный нос.

На мощной шее плотно сидела тяжёлая гривна червонного золота в палец толщиной. На ней не было ни узора, ни украшения, мастер не умел даже сделать обруч витым. Потому что если бы умел, разве оставил бы грубую черновую отковку со следами молота? У Изволя прутья заготовок были точнее и чище, чем дикарская гривна, на которую ушла целая пропасть золота. Тот кузнец пренебрёг и отполировать-то хотя бы свою работу, оставил все неровности и огрехи как пришлось.