Кровь и струны

Зилай! Марита дернулась, готовая сорваться с места, но почти сразу осела обратно. Бесполезно. Далеко не уйти, зато под удар подставится только так. Пальцы в бессилии стиснули грязный подол.

Чужаки тем временем приближались. Теперь стали видны и стеганые доспехи, в которые облачились воины, и они заставили насторожиться. Ни одна армия не станет надевать чужие цвета. А тут были и синие доспехи, и красные, и даже желто-черные. Нашивки тоже разнились, а часть стеганок была и вовсе без них. Сердце екнуло от тревоги.

Потрепанные, то слишком большие, то маленькие, доспехи будто сняли с чужого плеча. Что стало с их настоящими хозяевами?

И что же тогда станет с Маритой?

Она стиснула подол еще сильнее и беспомощно огляделась по сторонам. Обломки, трава, окровавленный шлем… Не то, все не то. Марита рвано выдохнула, и ее взгляд вдруг вновь упал на перстень.

«В этом платье леди обычно появляется на официальных приемах. Наверное, она надеется, что вас будут путать со спины». Слова искрами вспыхнули в создании, и идея сложилась из них, как из кусочков измовской головоломки.

Служанка бесполезна. А леди? Много ли людей знают младшую дочь барона в лицо?

На мгновение эта мысль ошеломила Мариту. Неужели она собирается сыграть госпожу, словно самую обычную роль? Вина сдавила грудь, словно стиснув змеиными кольцами, подступила к горлу комом. Марита на мгновение застыла, полностью захваченная этим чувством, а потом вдруг резко мотнула головой. Да, она не имеет на это права.

Играть, зваться артисткой, петь, ходить по канату… После всего, что Марита сделала, после мыслей, которые думала, и слов, которые говорила, вновь вернуться в ремесло было бы святотацтвом. Наглостью. Почти преступлением.

Но… Она стиснула губы, чувствуя, как невидимый комок в горле обрастает иглами, а глаза начинает щипать. Но и умирать Марита не хотела. Только не так, среди окоченевших тел, в дурацком платье с чужого плеча, под незнакомыми звездами, от шальной стрелы, словно раненое животное.

Она не может умереть здесь грязной, заплаканной замарашкой, так и не вспомнившей, что такое свобода.

Марита глубоко вздохнула, прикрывая глаза, и один за другим начала воскрешать давно забытые навыки, слой за слоем наращивая на себя чужую личину. С каждым следующим разум все сильнее пустел, а паника отступала, пока не пропала совсем. Когда веки Мариты вновь дрогнули, она больше не была собой. Рот испуганно скривился, ресницы кукольно задрожали.