Боги и чудовища

Я могу лишь слушать – нет, чувствовать – голос, доносящийся из тени. Прекрасный, пугающий голос. Он вьется вокруг меня, сквозь меня и сладко шепчет, обещая забвение. Обещая покой.

«Сдавайся, – напевает он, – и забудь. Боль уйдет».

На мгновение или тысячу мгновений я колеблюсь, раздумывая. Мне кажется, что сдаться и забыть лучше, чем сопротивляться и помнить. Я слаба, мне не нравится боль. Голос так прекрасен, так соблазнителен, так силен, что я почти позволяю ему поглотить меня. И все же… нет. Если поддамся, потеряю что-то важное.

Кого-то важного. Не могу вспомнить кого.

Не могу вспомнить, кто я такая.

«Ты тьма».

Тени надвигаются ближе, и я сжимаюсь еще сильнее. Песчинка перед бесконечными черными волнами.

«Эта тьма твоя».

И все же я не поддаюсь.

Пламя Коко

Рид

Коко сидела рядом со мной, прислонившись к надгробию. Над нами возвышалась обветшалая от непогоды статуя святой Магдалены, ее бронзовое лицо было скрыто в тени серых сумерек.

Коко уже долгое время сидела, закрыв глаза, но не спала и ничего не говорила.

Просто терла большим пальцем шрам на ладони, терла и терла, пока кожа у нее не покраснела. Кажется, она даже не замечала этого. Кажется, она вообще ничего не замечала.

Она пошла за мной на кладбище после того, как Лу перерыла всю кухню в поисках красного мяса, недовольная рыбой, которую отец Ашиль приготовил на ужин. Лу набросилась на говядину, хотя та была полусырая. Вроде бы ничего удивительного, мы ведь несколько дней голодали.

Завтрак из рагу и обед из черствого хлеба с сыром не утолили наш голод. И все же…

Внутри у меня почему-то все сжалось.

– Она беременна? – спросила Коко после долгого молчания. Затем открыла глаза и, повернувшись, посмотрела на меня. Голос ее звучал равнодушно. – Скажи, что вы были осторожны. Скажи, что у нас не прибавится забот.

– У нее шла кровь две недели назад, а с тех пор мы не… – Я кашлянул.

Коко кивнула и снова вскинула подбородок. Тяжело вздохнув, она закрыла глаза.

– Хорошо.

Я уставился на Коко. Хотя со дня Маскарада Черепов она не плакала, глаза у нее были все время опухшие. На щеках остались следы сурьмы. И слез.

– Ты… – Слова застряли у меня в горле. Откашлявшись, я сказал: – Там есть ванна, если тебе нужно помыться.

В ответ Коко рукой сжала большой палец, словно все еще чувствовала кровь Анселя на своих ладонях. Она отмыла их в ту ночь в Долёре. Сожгла одежду в трактире «Левиафан», где все пошло наперекосяк.