Легионы просят огня

Еще у него должен быть высокий помощник в сером плаще, тощий, словно фокусник его никогда не кормит…

– Господин? – Фокусник развалился на кушетке и, похоже, вставать не собирается. Комната освещена огнем светильников. Желтые отсветы ложатся на черно-лиловую кожу африканца. Я снова вспоминаю про море на закате.

– Кто ты? – спрашиваю я.

– Я?

– Я говорю: как тебя зовут? На самом деле?

Философ разминает тонкими пальцами персик. Красивое лицо – в его чертах нет ничего африканского. Если бы не темная кожа, философ бы сошел за римлянина.

Или грека.

Он совсем не похож ливийцев, которых я знал, будучи младшим трибуном в африканском легионе.

– Это неважно. Мое имя плохо звучит на вашем языке. – Философ качает головой. Его темные пальцы с розовыми подушечками разрывают желтую мякоть. Брызжет сок. – Зовите меня Острофаум, господин. Этого вполне достаточно. Что-нибудь еще?

Я делаю шаг вперед.

– Луций Ветурий Келест, – говорю я. – Ну, же, вспоминай!

Молчание. Остро пахнет убитым персиком.

Скрип пола.

Я поворачиваюсь – мгновением раньше, чем успеваю задуматься. Ладонь на рукояти гладия. Мое тело реагирует быстрее, чем я сам. Как настоящий боец, я даже думаю телом… Из боковой двери появляется помощник фокусника. Высокий, тощий, в том же сером плаще, лицо прикрыто капюшоном.

Помощник проходит мимо меня, словно не заметив. Неловко, ломко опускается на колени у жаровни, начинает раздувать огонь.

Я выпрямляюсь.

– Что господин желает знать? – фокусник смотрит на меня.

– Ты лечил моего брата?

– К сожалению, да, – говорит он.

 – Простите.

Впервые вижу врача, который извиняется не за свое умение, а за попытку помочь.

«Смотри, Кай». У меня начинает кружиться голова. В горле першит, я с трудом сглатываю. Что это за запах здесь?!

– Чем он был болен?

– Насколько я могу судить… – философ поднимает голову – белки глаз резко выделяются на фоне темной кожи, – Это финикийская болезнь. Так называл ее великий Гиппократ.

– Как?!

Я молчу. Вот оно что. Это, чрево Юпитера, многое объясняет…

Колени на мгновение слабеют, усилием воли я заставляю себя выпрямиться.

Проказа!

Финикийская болезнь, от которой человек сгнивает заживо. Теряет пальцы, руки, уши. Безносые, безглазые – эти несчастные бродят вереницами по Германии, Италии, Ливии… В Иудее, мне рассказывали, в горах есть целый город прокаженных.

Им оставляют еду и одежду. Как мертвым.

– Язвы, – говорю я хрипло. Перед глазами: тело брата, обложенное кусками льда.