Потерять Кайлера

Я повернула к нему изумленный взгляд, но тут же растаяла, увидев искреннее сочувствие на его лице. Не сопротивляясь, я обвила талию Китона рукой и прижалась к его груди. Уголком глаза я заметила нахмурившегося Джеймса. Бога ради, за кого он вообще меня принимает? Могу я испытывать искреннее сострадание к своим двоюродным (а, вполне возможно, родным) братьям без того, чтобы мои чувства были истолкованы самым омерзительным образом? Уставившись на него, я многозначительно прищурила глаза. Он расслабился и послал мне сочувствующий кивок.

Я всхлипнула, опустив голову Китону на плечо.

– Давайте пройдем в гостиную, – предложил Джеймс, приглашая всех движением руки. – Дадим вашему брату немного побыть наедине с матерью.

Я присела на диван рядом с Китоном, сплетая наши пальцы.

– Это значит, что я прощена? – прошептала я с надеждой в голосе.

– Тебя не за что прощать, – ответил он так же шепотом, и впервые за день я улыбнулась. – Прости, что так бурно отреагировал.

И за тот день в Нантакете.

– Что было в суде? – спросил Кэйден, прежде чем я успела что-то ответить Китону.

– Инспектор, который допрашивал вашего брата, порекомендовал отпустить его под залог с условием, что он не покинет пределы штата, – ответил Джеймс.

– Ему предъявили обвинения? – тихо спросил Кэйвен.

– Да, и теперь мы ждем, когда объявят дату предварительного слушания. Дэн надеется, что иск отклонят, прежде чем дело дойдет до полноценного судебного процесса, но это зависит от того, какие доказательства у них есть против Кэлвина.

И, судя по всему, представитель обвинения – тот еще проныра.

В комнату вошли Алекс и Кэлвин, и дальнейшие разговоры тут же прекратились.

– Не уверена, что сейчас подходящее время, – произнесла Алекс, нервно оглядываясь.

– Без вариантов, мам. Мы скажем обо всем сейчас, – отозвался Кэйден тоном, не допускающим возражений.

– Для таких новостей не получится подобрать подходящий момент, – добавил Кай.

 – Можем мы просто перейти к делу? – Его лицо выражало твердую решимость.

Совершенно окаменев, Алекс упала на свободный диван, все еще не отпуская от себя Кэлвина. Сложив руки на коленях, она выпрямилась; лицо ничего не выражало. Губы задрожали, когда она раскрыла рот, чтобы заговорить, а на лице отразился неприкрытый ужас. Сама того не желая, я испытывала искреннее сочувствие, хоть и понимала, что эта женщина сама загнала себя в угол.