Или кормить акул, или быть акулой

А вот такие люди, как он – вот с такими и стоит дружить парню вроде тебя.

– В смысле?

– В прямом. Наше с тобой поколение, можно сказать, отравлено. Грязи много, – он вздохнул. – Просто я переживаю за тебя. Ты будешь учиться тут, ты еще совсем молод. Не хочу, чтобы ты считал каждого встречного своим другом. Не дай Бог свяжешься с плохой компанией – потеряем тебя, – он печально улыбался.

В этот момент я сумел оценить всю глубину той дыры, которая образовалась между мной и Амиром. Можно сказать, что он совсем не понимал, каким человеком я теперь являюсь: наше особо тесное общение закончилось около двух лет назад (оно немного растворилось, и мы перестали делиться своими сокровенными тайнами, лишь справляясь о делах друг друга несколько раз в месяц), а за эти два года я претерпел многократные изменения в характере и устоях.

Дошло до того, что я не признавал нужды в дружбе как таковой, а теперь он предупреждал меня о том, чтобы я не привязывался к первым встречным мне людям. Я особо никогда ни с кем и не дружил и к понятию «дружба» относился скептически. Для меня те, кто зовут себя друзьями – это люди, лишь на время связанные между собой чем-то общим, которые забудут о дружбе сразу после того, как обстоятельства разведут их подальше друг от друга.

– Я понял тебя, Амир. Прислушаюсь.

Имам вознес ладони и, произнеся последние молитвы, подул на свои руки и провел по лицу, и все повторили за ним.

Надев обувь, мы с Амиром сошли по лестнице и направились к машине.

– Пошли, сфотографируемся? – предложил он, когда мы перебежали дорогу.

– Где? – спросил я.

Он кивнул в сторону декорации, находящейся с краю от стоянки, которая состояла из английских слов «Я» и «Грозный», которые были налеплены поверх изображения трех зеленых кавказских гор с заснеженными верхушками, а окаймляла все это красная дуга, повторяющая форму «сердечка».

– Ну, давай. Первый день в Грозном, все-таки.

Я встал на подиум, находившийся позади анимационных гор прямо под красной дугой, и сложил руки на груди.

Вообще, большинство моих фотографий однотипны: почти на всех из них мои руки в одном и том же положении, и у меня порой возникало ощущение, что это происходит непроизвольно. Я нахмурился, улыбнулся и услышал щелчок камеры на телефоне Амира.

– Улыбаешься… – протянул он, изучая фотографию. – Потом сфотографируем тебя через год и посмотрим на твое лицо.

Приехав домой, мы застали Висайта еще спящим, но жена Амира уже не спала. Я поприветствовал ее.