Ковбой Бибоп. Предыстория Спайка и Вишеза: Реквием Красной планеты

За прошедшие годы Фирлес успел уяснить, что, когда его друг пребывает в таком настроении, лучше не пытаться его приободрить. Оставалось лишь ждать, когда шторм уляжется, и надеяться, что его лодка успешно пройдет сквозь тьму.

Фирлес втянул в себя лапшу.

– Вот поэтому мне и нравится это место. Лапша здесь всегда на вкус как картон. Большего и не ждешь. И вот однажды придешь сюда, а лапша на вкус окажется по-настоящему хорошей. И ты сразу поймешь, что сегодня знаменательный день!

– Что это за бизнес-стратегия такая? – нахмурился Вишез.

– Очень плохая. – Фирлес пожал плечами. – Но Большой Дже оставляет для меня место за баром.

– Твое «большего и не ждешь» работает по-другому. Люди кормят тебя собачьим дерьмом, а ты просто ешь его. И через какое-то время забываешь, что это собачье дерьмо.

В паре табуретов от них послышался громкий звон разбивающегося о стойку бара стакана. Друзья обернулись на звук и увидели дальше за стойкой двух обильно татуированных парней лет двадцати пяти. Пьяные в доску, они выкрикивали непристойности в адрес официантов и разливали пиво по всей стойке.

Вишез покачал головой.

– Взгляни на этих двоих. Здесь не только еда – собачье дерьмо, но и клиенты тоже.

Фирлес пожал плечами и вернулся к своей лапше.

– Как по мне, так эти двое просто неплохо проводят время.

– К черту это место, – прорычал Вишез и встал.

Фирлес повернулся к другу. Прищурился, обеспокоенный.

– Ты куда это собрался?

– В туалет.

Вишез направился в заднюю часть помещения.

– Эй, – окликнул его Фирлес, указывая на его миску с лапшой, – ты будешь доедать?

Но Вишез даже не обернулся. Фирлес с радостью подвинул к себе вторую миску с раменом. Подцепил лапшу палочками. Всосал в рот. И пожал плечами.

– На мой взгляд, это довольно вкусное собачье дерьмо.

Внезапно из другого конца ресторана донесся звук, который Фирлес никак не ожидал здесь услышать. Смех. Дело не в том, что никто и никогда не смеялся у Большого Дже, скорее, в том, что здесь никому и никогда не хотелось смеяться.

Взгляд Фирлеса метнулся к источнику звука. Их было четверо, и они беседовали. Он не мог расслышать слов и разобрать, о чем речь. Но у всех четверых было одно и то же выражение лица, одна и та же эмоция. Фирлес никогда ее не испытывал, даже не мог подобрать ей название. Это было больше чем счастье. Что-то теплое. И непреходящее.

Те четверо были семьей.

И на их лицах светилась… любовь.

Двое родителей. Двое детей. Мальчик и девочка.