Элиза и Беатриче. История одной дружбы

С этого момента мы и начали привлекать всеобщее внимание: когда мама принялась развязно хохотать и выкрикивать скабрезные анекдоты, а Никколо вернулся из туалета белей бумаги, едва держась на ногах.

Папа все понял.

– Дорогая, не пей больше, пожалуйста, – спокойно сказал он маме.

– Дай мне повеселиться! – возмутилась она. – Хоть раз в жизни!

Когда Никколо уселся за стол, отец наехал и на него:

– Ты меня серьезно беспокоишь.

Но поскольку тот не отреагировал, отцу пришлось вновь переключиться на маму:

– Аннабелла, ты говорила, что он только иногда позволяет себе косяк-другой.

А по-моему, ситуация уже вышла из-под контроля и пора обратиться к специалисту.

При упоминании специалиста мама и Никколо одновременно замерли – и тут же разразились хохотом. Они смеялись едва ли не складываясь пополам. Теперь весь ресторан смотрел на нас. Папа побледнел. У меня за грудиной росла тревога. Я перестала жевать. Никто из нас больше не ел. Мама снова потянулась за бокалом пить.

– Не думаю, что это смешно, – попытался вернуть порядок отец.

 – Наркотики вызывают тяжелые последствия, угнетают когнитивные способности. – Он на тон повысил голос: – Никколо ставит под угрозу свое будущее, а ты от меня это скрываешь.

Мама попыталась взять себя в руки, силясь придумать достойный ответ. Было видно, как она роется у себя в голове в поисках какой-нибудь подсказки, подходящего слова; хоть чего-то эффектного, пусть и без особого смысла, только бы на итальянском. Она старалась, но смогла лишь разразиться очередным приступом смеха.

– Какой ты зануда, Паоло! Он же подросток, в его возрасте естественно нарушать правила.

– А в твоем возрасте? – Застарелая обида отца, хранившаяся под замком в дальнем закутке, выплыла на поверхность и взяла управление в свои руки. – Ты всегда такая была – легкомысленная, эгоистичная, незрелая. Сколько я тебя помню. Но тебе уже сорок два, Анна.

– Да брось, пойдем лучше где-нибудь любовью займемся. – Мама оглянулась по сторонам, словно и вправду подыскивая место.

Потом подмигнула ему: – Сразу успокоишься.

Папа посмотрел не на нее, а на меня. Серьезно, смущенно. Я, кажется, с трудом смогла сдержать слезы. Мы были похожи, да. Единственные трезвые за этим столом. Самые одинокие. Ноль и единица, как объяснит он мне потом, зимой, когда мы останемся с ним в Т. вдвоем, – это фундамент цифровой революции. Пустое и полное. Тебя нет – ты есть. Можешь на меня рассчитывать – не можешь.