Чужак

Торир только охнул от сильного удара. И похолодел, заслышав сзади крик Карины. Дальнейшее произошло мгновенно. Торир швырнул в лицо наседавшему остатки щита и, перехватив меч обеими руками, резко ударил наотмашь. Всадник не успел заслониться, и острие меча варяга рассекло его лицо до самых складок кольчужной бармицы[49 - Бармица – кольчужная сетка, крепящаяся к шлему, ниспадающая сзади, но часто застегивающаяся под горлом, чтобы уберечь шею.]. Брызнула кровь, но воин еще какое-то время удерживался в седле, откинувшись на луку.

Потом его тело от толчка лошади свалилось на грязный снег. Но Торир уже не видел этого. Стремительно развернув Малагу, он поскакал туда, где с криком убегала от настигавшего ее воина Карина.

Рубцеватый сразу почувствовал приближающегося сзади врага и, лишь на миг оглянувшись, сделал стремительный рывок в сторону. Вокруг с ржанием метались кони его павших товарищей, и он попытался поймать одного из них за повод. Тщетно. Испуганная коняга шарахнулась. А он, больше не тратя на это времени и понимая, что не устоит против конника, побежал прочь, заметался среди сожженных изб, рассчитывая схорониться там или же, улучив момент, сбежать.

Лес-то вон, совсем близко.

Он носился среди обгорелых срубов, топтался по телам. Топот копыт всадника раздавался то справа, то слева. Рубцеватый пролезал под нависшими бревнами, прятался за срубы. И вдруг заметил, что выскочивший из-за очередного остова избы игреневый был уже без всадника. Где же враг? Сзади послышался легкий шорох.

Рубцеватый еще успел повернуться, успел отпрыгнуть в сторону, но лютый незнакомец уже наскочил на него. И рубцеватый не сдержал невольного крика. Споткнувшись о чье-то полуобгорелое тело, он упал, стал отползать, опираясь на локти, снизу вверх глядя на приближавшегося с мечом противника. В панике схватил тельце мертвого ребенка, прикрываясь им, как щитом.

– Пощади, витязь. Я признаю твою силу. Пощади!.. Стану служить тебе верой и правдой.

Незнакомец вроде помедлил, глядя светло-голубыми глазами.

А сам вслушивался в говор рубцеватого. Этот полузабытый полянский говор с глухими интонациями и мягкой певучестью. У Торира словно что-то кольнуло внутри. Полянин. Но он спросил твердо, как рыкнул:

– Зачем жжете села радимичей в праздник?

– Дир велел. Я же только служу. Он велит – мы исполняем.

– И гнева богов не боитесь?

– А что? В Киеве на Горе волхвы все замолят.

Торир помолчал, и у воина появилась слабая надежда.