Дым под масками

Хорошее у вас вино, Готфрид, дорогое. Проповедники много зарабатывают?

– Проповедники – единственные люди, которые запивают дорогим вином сухие хлебные корки. Нам запрещено брать деньги за помощь людям, беру натурой. Вечно тащат бутылки, хоть бы кто догадался принести колбасу.

– А бортовые чародеи тоже грызут корки? – не удержался Штефан.

– Нет. Видите ли, я считаю, что ничего хорошего в корках нет. Представьте, если бы я притащил вам вместо хорошего вина ведро с хлебными корками. Вы бы стали со мной разговаривать?

– Эксцентричные дураки – моя специальность, – Штефан все-таки попробовал вино и прикрыл глаза.

Оно растекалось на языке вязкой травяной горечью, а потом раскрывалось долгим, ягодно-медовым акцентом. Раньше он пробовал черное вино только разбавленным, и теперь понимал, какое это было кощунство.

– А правда, что вы своего Бога рисуете? – вмешалась Хезер, привычно стараясь сгладить грубость Штефана.

– У нас есть Его изображения. У всех разные, каждый адепт должен заказать портрет у художника.

Описать, каким видит Его.

– Ваши художники хорошо устроились, – Хезер улыбнулась и потерла кончик носа.

– Отменно. Но мы считаем, что все эти рассказы о том, как Он жил среди людей – упрощение. Первая ступенька для тех, кто не в состоянии понять истинной Его сущности.

– И какова же Его сущность?

– Вы хотите без первой ступеньки, Хезер? Знаете о Его темном, женском начале?

– Да, у вас вроде есть злая богиня.

– Нет, – непонятно чему обрадовался Готфрид и снова наполнил кружки. – Нет никакой Богини. И Бога, если уж на то пошло, нет. То есть в том понимании, в котором вы себе сейчас представляете. Ночь и Белый представляют собой два естественных начала, которые есть в любом человеке. Дуализм.

– И почему у вас женское начало злое?

– Оно не злое, это для второй ступеньки, где нужно разделять хорошее и плохое. Ночь в своей… персонификации – Мать. Да, Ночью называется еще и ледяное посмертие для тех, кто много грешил, но никто не говорит, что Мать, наказывающая ребенка, получает от этого удовольствие.

Она плачет. Поэтому там всегда идет дождь.

– Вы выбрали не тех слушателей для своих метафор, – вмешался Штефан, заметив, как зло блеснули глаза Хезер. – Мы выросли в приютах. Скажите-ка лучше, а что будет, если вы сейчас хорошенько окосеете, а на нас нападут?

Готфрид усмехнулся и поправил петлю на шее.