Дым под масками

После каждого серьезного… внушения мне желательно сутки даже искры пальцами не высекать, кстати, я надеюсь, вы знаете, как выглядит человек, у которого случился инсульт и что в этой ситуации делать. Во-вторых – это попросту больно. И я не стану никому ничего внушать просто так. И, наконец, я помимо силы обременен еще понятиями об этике.

– У вас странные понятия…

– Вы выглядите довольно сильным человеком. Вы много конфликтов решаете силой?

Штефан решал силой очень много конфликтов, но говорить об этом Готфриду не стал.

Вместо этого он еще раз перебрал его последние слова и нашел те, что вызывали опасения.

– Я знаю, почему чародеям больно колдовать. – Штефан заметил мелькнувшее в его глазах удивление и усмехнулся: – Я антрепренер. Разбираюсь… в людях. И чародеях. Вам ставят блоки, вы проходите регистрацию и должны регулярно ходить на осмотры, чтобы блоки не мешали. Если вам больно колдовать, значит, кто-то ваши блоки ослабил, но не снял, а отмечаться вы не ходите. К тому же я вчера ничего не сказал, но рассказывайте про горящие дирижабли кому-нибудь другому.

Никогда не поверю, что чародей на войне пришел в ужас от вида боя. Даже бойни. Нет, Готфрид, вы не мальчишка-рекрут. Вам насрать было бы на какой-то там дирижабль. А на три дирижабля трижды насрать.

Штефан достал пачку папирос, закурил и откинулся на стуле, чувствуя, как первая затяжка полощет легкие.

Потом поднял взгляд на Готфрида.

Томас так и не получил «общее гражданство». Чаще всего этим правом пользовались артисты и Идущие, и им выдавали такие документы охотнее всего.

Они освобождались от воинской службы и ряда гражданских обязанностей, но лишались защиты своей страны, и судили их только по законам страны, где они находились. У Штефана и Хезер давно были такие удостоверения, а Томас хранил верность Эгберту, чьи жители славились рыжими волосами и непроходимым упрямством.

Штефан все это сказал, когда Томас собрался на фронт. Говорил, что запрет его в сарае вместе с Нором Гелофом, а если потребуется – прострелит ему колено, что Томас уже не молод, что ему незачем лезть под пули, и вся эта война – одна большая, жестокая глупость.

Томас что-то говорил про долг, про тех, у кого выбора нет, и прочую чушь. Штефан злился, говорил, что проще заставить барана плясать канкан, чем переубедить в чем-то жителя Эгберта.

А потом записался добровольцем, оставив антрепризу Хезер и матери Томаса.

Войну Штефан вспоминать не любил.