Девочка Ада

Я давно болен, хотя не сразу среагировал на этот «бриллиант». Узнал о Бориске когда сеструху в школу к богатеям смог устроить. Вот тогда Энджи с дочуркой Стэшака Митич познакомилась. Им тогда лет по тринадцать было.

Я поначалу не воспринимал её толком.

Ну девчонка.

Ну подружка сеструхи.

Ну вместе учатся.

Ну у нас часто бывает.

А вот как на привлекательную девушку глянул внезапно.

Им было лет пятнадцать может шестнадцать и я бы не заметил изменений, да они так вырядились, накрасились, что я забыл, куда и зачем шел.

И о чём думал. Мысли, как и взгляд споткнулись о двух красоток в том возрасте, когда уже и по законам нашей страны их можно хорошенько оттрахать без уголовного преследования, хотя бы потому что сами напрашивались.

Тогда-то заметил: что девчонки выросли, и округлились в нужных местах. Ещё не шибко женскими фигурками обладали, но вполне аппетитно по-девичьи.

В тот момент мозгов хватило не выдать свою озабоченность, но нагоняй получили обе. И никакой вечеринки им не светило! А ещё пообещал ноги и руки оторвать тем парням, у которых глупости хватит близ этих малолетних идиоток крутиться.

Они меня тогда люто возненавидели. Нарекли тираном, деспотом. И периодически эпитеты в мою сторону прилетали очень красноречивые и звучные. Меня это охлаждало какое-то время. Отрезвляло. Пока Бориска у нас с ночёвкой в очередной раз не осталась.

Ей лет семнадцать уже было.

Ночевали у нас. Напились с Энджи.

Не знали, что я вернусь домой из командировки раньше и тоже под градусом.

Энджи и Бориска очень похожи. Чёрные волосы, худощавые фигурки.

И когда в потемках кухни заприметил девушку, головой в холодильнике, в моей футболке с полной уверенностью, что это сеструха, зло шмякнул по заду:

– Какого чёрта… – на этом запнулся. Бориска ойкнула, с разворота отшатнулась от меня, спиной чуть ли не ныряя в открытый холодильник.

А меня заклинило на ней. Так и смотрел на испуганно вытаращенные, светлые глаза, полные дрожащие губы.

Руки алчно к ней потянулись, но я не позволил тогда лишнего.

– Жрать по ночам вредно! Фигуру испортишь, – не в себе качнулся прочь, и едва в дверной косяк не врезался – перед глазами всё ещё Бориска полуголая стояла.

С тех пор моё сумасшествие к ней лишь обострилось.

Обострялось, оголялось до болезненной одержимости и жажды заполучить, пока они в очередной раз на днюхе сестренки не напился.

Чёрт за язык дёрнул сказать Бориске, что она красивая.