Глаз бури (в стакане)

Здесь почти все из него построено, и я продолжаю идти под палящим солнцем по улицам какого-то древнего города для того, чтобы свидетельствовать ненависть бога.

Я чувствую, как в воздухе разлита эта жаркая, невыносимая субстанция, как она пропитывает и просачивается сквозь поры на коже, и ты начинаешь сам, весь, целиком из нее состоять.

Как будто навалили звук, становиться громче слышать и дышать, я продолжаю наблюдать за происходящим. Сначала замечают самые чувствительные, им поначалу тяжелее всего, видно, как у них давлением внутри черепа почти выдавливает глаза, и это повышение порога входа.

Постепенно чувство накрывает всех вокруг, с треском рвется реальность и в воздухе висят сияющие черным и красным аидовым светом полосы – места, в которых начинают появляться жгучие порталы в другое измерение. Паники нет, есть только ужас, потому что каждый понял, что отсюда уже точно не сбежать. Они стоят на месте завороженные, не способные кричать, бежать, предпринимать хоть что-то. Воздух стягивает полотном, обволакивает, душит, среди мерцающих частиц застывшего в воздухе кварца и замедленного времени я слышу гулкий зов. Я не могу не подчиниться, но мне отчего-то совсем не страшно.

Я подхожу к постаменту, на котором возвышается сидящий в позе самурая (сэйдза, хотя самураев, пока что еще даже не изобрели) живой бог. Это его медитация гнева, мне позволено находиться рядом. Он велик. Ростом. Сущностью. Происхождением. Велик, величественен, исполнен. На него трудно смотреть, потому что он ослепляет и обжигает сиянием своей истины, не позволяет ни миллиграмму ложного просочиться в свое поле.

Рядом физически тяжело и давяще, приходится отслеживать вторичные мыслеформы, удерживать каркас оболочки.

Иначе…

Иначе разорвет и растащит, низкие вибрации вычищают протоки.

Время замедлилось, я вижу, как отслаивается омертвевшая кожа с рук.

По сторонам страшно смотреть, но я не могу не видеть, даже с закрытыми глазами, как он взрывает город изнутри.

Грозовая ярость обрушивается шквалом огня, испепеляющее пламя проноситься вдоль улиц, в момент испаряя людское марево.

Два оставшихся в живых человека.

Я и она.

Я слышу ее тихий всхлип у него за спиной. Поберег, спрятал.

Возлюбленная великого бога Гора, императрица трех пустынь, моя мать.

Однажды, будучи юной, доброй и несмышленой, обменяла свой браслет с чистыми изумрудами на безделицу. Деревянную флейту, которую подарила моему отцу.