Магнолии были свежи

Сентябрь приходил всегда с холодным осенним ветром, в котором всегда чувствовалось что-то сырое и железное, листва падала все чаще и чаще, и окно ей разрешали открывать все реже и реже – Хильда редко позволяла Полли убираться в комнатах ее внучки – и в такие ночи Мадаленна любила свернуться под одеялом, прислушаться к вою ветра и представить себя небольшой мышью-полевкой, которой хорошо и удобно в своей норе, где ее ничто не побеспокоит. Но этот сентябрь начинался по-другому, и образ мистера Гилберта неотступно вставал перед ее глазами, стоило ей лечь в кровать и накрыться с головой пледом.

Она должна была написать эссе и не написала. Она обещала себе каждый день, что возьмется за ручку и легко настрочит пять листов о важности старой культуры и не сделала этого. Каждую ночь к ней приходили кошмары в лице строго декана, который возвещал ее о том, что она потеряла стипендию из-за плохих оценок, и Мадаленна ворочалась на горячих подушках, пытаясь понять – это сон или реальность. В эту ночь кошмары снова ее одолели, и сонная, недовольная, она подумала, что те видения с фатой и алтарем были не так уж и плохи. Разумеется, срок сдачи эссе можно было отсрочить, сдать позже и не потерять при этом ни одного балла. Но ведь она была Мадаленной Стоунбрук – отличницей, сдававшей все вовремя и до срока; ей гордились и строгий мистер Лойтон, и консервативный мистер Флинн. Она не могла взять и подвести замечательных преподавателей, не могла она и упасть в грязь лицом и перед мистер Гилбертом. Мадаленна волновалась, и это волнение подняло ее из кровати и погнало к письменному столу в двенадцать ночи. Сложно было представить его реакцию, когда бы он увидел ее, сидящую за партой; он наверняка бы решил, что все это время водила его за нос, и от этих мыслей ей становилось не по себе. Ей вовсе этого не хотелось бы. С какого момента мистер Гилберт стал таким значимым; на этот вопрос она сама затруднялась ответить. Возможно, тогда, когда бросился на защиту бедной лошади. Или тогда, когда помог и довез ее до дома, а не кивнул вежливо головой и уехал. Или тогда, когда отвечал на все ее вопросы и улыбался в ответ на ее суровость и угрюмость. Мадаленна не знала, не была уверена. Она знала точно то, что ей было важно его мнение; что она его уважала, и ей было бы неприятно, если бы в его взгляде прочиталось разочарование и презрение.

«Думай, Мадаленна, думай.»

Больше этого она только боялась завалить эссе. Дурацкие мысли кружились в ее голове, и никак не выходили на бумагу.