Магнолии были свежи

Ничего такого не произошло, если подумать, это обычное сочинение, кто знает, почему она так решила его написать. Достаточно сантиментов, Мадаленна, настоящий мир ждет тебя. Она быстро поднялась со стула, поцеловала маму и хотела уже выйти за дверь, когда вдруг остановилась посреди пути, и. не поворачиваясь, спросила:

– Как ты думаешь, его не может оскорбить наше прошлое знакомство?

– Почему оно должно его оскорблять? – Мадаленна не видела лица матери, но знала, что та улыбается.

– Мы разговаривали о достаточно личном.

Вдруг… Вдруг он решил, что я все это специально затеяла, чтобы втереться в доверие?

Раздались шаги, и невозмутимая Аньеза подала ей сумку. Последнее время Мадаленна была слишком рассеянной.

– В доверие обычно втираются мягким тоном и улыбками, а с твоим угрюмым видом, мой дорогой репейник, и суровыми отповедями тебе это не грозит.

Это был не комплимент, но Мадаленне стало немного легче. Аньеза всегда была прозорлива и могла читать людей вдоль и поперек, только своим умением почему-то не пользовалась.

– К тому же, – мама пристально на нее взглянула и открыла дверь. – Ты и сама знаешь, что может его разочаровать.

– Пока, мам. Не жди меня к обеду, автобусы могут задержаться.

Это было некрасиво и немного грубо, но ко всему прочему выше ее сил. Аньеза всегда говорила ей думать о своей душе и принципах, и одно время Мадаленна так и жила, но с каждым днем ей казалось, что приспособиться к жизни намного проще, чем постоянно выживать.

Ее пробрала внутренняя дрожь, и она вскинула голову. Времени для страха не оставалось.

* * *

Автобус прибыл ровно в восемь утра. Занятия начинались ровно в полчаса, и Мадаленна неспеша вышла на остановку и огляделась. Эта часть Лондона ей нравилась; совсем недалеко была Белгравия, и Бабушка часто говорила, что где-то там располагался их дом. Ключи постоянно висели на ее шее, и она клялась отдать их только тому Стоунбруку, который не опозорит честь семьи. Мадаленну из списка счастливчиков можно было вычеркивать сразу же, но она особо и не расстраивалась.

Старый Кенсингтон шел долгим переулком, который расширялся в конце далекой аллее и переходил во множество домов, заставленных мрамором, со своим собственным крыльцом и ручкой в виде головы льва. Мадаленна любила самое начало этого района; где красные кирпичные дома поднимались до четвертого этажа, везде были черные трубы, а утром по дорогам постоянно сновали трубочисты.