Магнолии были свежи

После камелий она всегда поливала французскую лаванду и поворачивала ее так, чтобы солнце непременно осветило ее в закатный час; для фиалок она ставила маленькие деревянные подпорки, а сколько еще цветов потом оставалось! И итальянские гелиотропы, и голландские тюльпаны, и лимонные деревья, и вечно-зеленые кипарисы… После дня в оранжерее Мадаленна всегда возвращалась немного помятая, уставшая и испачканная в земле, но такая счастливая, что могла пережить еще одну неделю в доме Бабушки.

Она как раз копалась в земле, вырывая ямку для ландышей, когда вдалеке послышались звучные голоса.

Несмотря на преклонный возраст, голос мистера Смитона все равно звучал громко и отчетливо, и Мадаленна любила слушать, как он читает ей стихи или забавные истории О’Генри, а второй принадлежал несомненно Джону Гэлбрейту. Он часто наведывался в теплицы; Мадаленна полагала, что ему нравятся розы, все остальные были уверены, что ему нравится Мадалена, но она только мотала головой и фыркала.

Она не строила иллюзий на свой счет. Не то чтобы она была некрасива, но ее внешность странно смотрелась на фоне гэмпширских пейзажей. Она не была похожа ни на Дебби Рейнольдс, ни на Брижит Бардо, даже на Морин О’Хару, чья популярность постепенно угасала, она не походила.

Возможно, она и смогла бы завести друзей, но в детстве ее не выпускала Бабушка дальше своего сада, а дальше Мадаленна сама разучилась общаться, и поняла, что ей вполне неплохо и в обществе цветов.

Они ее понимали, любили, им не надо было ничего, кроме тенька, свежего воздуха и воды, а в ответ они слушали ее и покачивали своими бутонами, как бы успокаивая.

Разумеется, она не была отшельницей и общалась с Джейн О’Мейли, с которой сидела на истории искусств, или ходила вместе на ланч с Дафной Грей, но этим все и ограничивалось. Мадаленне было хорошо в своем собственном мире, где все было гармонично и тонко, где правили балом картин, цветы и книги.

Большего ей было не нужно.

– Здравствуй, Мэдди!

Бабушка согласилась на то, чтобы у ее внучки были рыжие волосы, однако с ее именем она была не согласна и упорно называла ее только Мэдди, и приказывала делать так всем.

Многие считали это самодурством взбалмошной старухи, однако ее счет в банке говорил за нее куда больше, чем психическое здоровье, и с пяти лет Мадаленна звалась исключительно Мэдди. Сама она это имя не любила. Мэдди. Мэдди.