Астрель и Хранитель леса. Маленькая принцесса

– Уж не наша ли это птичка Астрель? – подозрительно протянул Игни. «Астрель? – вздрогнул волшебник Алеша. – Кажется, он сказал: Астрель…»

Волшебник Алеша сделал несколько шагов вперед, прячась в тени дома. Юноши поехали рядом, не сводя глаз с тонкой цепочки следов.

– Точно – Астрель. Провалиться мне на этом месте! – с угрозой, сквозь зубы процедил Трагни. – У кого еще такая крошечная ножка? Поглядим, куда ведут эти следы.

– Смотри, смотри! – вдруг грубо захохотал Игни. – Это сумерки нас морочат.

Да ты вглядись получше: нога-то босая!

– А… – Трагни выпрямился в седле. – Какая-то девчонка-нищенка босиком шлялась по снегу.

– Сомневаюсь! Сам во всем сомневаюсь и вам советую, – откуда-то сбоку вынырнул юркий человечишка.

– Опять ты тут, Врядли! Вечно суешь нос куда не просят, – надменно отмахнулся от него Трагни.

– Погоди, может, Врядли прав? – угрюмо проговорил Игни. – Вот что. На всякий случай я прикажу усилить стражу возле ее дверей.

– Почему это ты прикажешь? – вскинулся Трагни.

 – Мои слуги надежнее. Будут день и ночь сторожить Астрель.

Тягучий топот всадников по раскисшей дороге смолк в отдалении. Волшебник Алеша вышел из своего укрытия и снова зашагал вдоль притихших, спящих домов.

«Город будто вымер, спросить не у кого, – с огорчением оглянулся по сторонам волшебник Алеша. – Делать нечего, придется подождать до утра. Астрель… Да, все может оказаться гораздо сложнее, чем я предполагал».

С неба на длинных лучах свисали крупные звезды.

Откуда-то потянуло запахом сена. Волшебник Алеша увидел неплотно притворенные двери старого сарая. Там, в глубине, было приютно и тихо.

– Хоть раз в жизни переночевать на сене, – сонным, разомлевшим голосом пробормотал кот Васька. Шерсть его высохла, он стал мягким, пушистым. – А пахнет как…

Глава седьмая

Голос Дождирены повелительницы дождя. И главное: что было спрятано в шкатулке, окованной медью

В глубоком кресле перед камином сидел худой, костлявый человек, с ног до головы одетый в черное.

Черный плащ, небрежно перекинутый через ручку кресла, свисал до пола, как надломленное крыло.

Его иссохшее лицо было мертвенно-бледным. Крупный нос с хищной горбинкой придавал ему жесткое и заносчивое выражение. Глубоко запавшие глаза и серые запекшиеся губы говорили о тайном страдании, а руки, судорожно стиснувшие подлокотники кресла, – о бессильной, застарелой злобе.

Человек в черном наклонился вперед.