В.А.М.П.

Он просто отвратительно себя чувствовал из-за этого батончика, желудок все еще продолжал сжиматься, и голова почему-то кружилась, будто во сне. Наверное, после суматошного бега. Впрочем, последствия боя тоже имели место быть, и Герман необыкновенно четко осознавал, что от этих громил ему не убежать, кулаками их не раскидать, а подставляться под удары тоже казалось плохой затеей. Но состояние его совершенно не улучшалось с каждой минутой.

– И теперь ты должен вернуть мне украденные деньги.

Не сдерживая силу, Золтан пнул Германа по голени. Боксер зашатался, как пьяный, и через миг рухнул на землю.

– Ты должен вернуть мне всю сумму до последнего доллара! И срок я тебе даю неделю! Вертись, как хочешь. Но деньги должны быть у меня через семь дней. Иначе тебе очень не понравятся методы, которыми я выбиваю долги из таких, как ты!

Султан выудил из кармана брюк стопку пластиковых визиток и брезгливо бросил одну из них на землю возле бессильно распластавшегося Германа.

– Свяжешься со мной, как соберешь сумму… И чтобы тебе лучше запомнилась наша сегодняшняя беседа, я вобью ее тебе в память, Медноголовый!

Он отступил на шаг и обратился к своим охранникам.

– Давайте.

Трое амбалов под два метра ростом каждый обступили боксера, угрожающе нависнув над ним. Один снял свой пиджак, другой лишь деловито закатал рукава, а третий, схватив Германа за волосы, приподнял его голову над землей.

И после этого посыпались удары. Лицо ему трогали меньше всего, оно и так было уже до крайности изувечено в бою с Лосем. Били в основном по корпусу и ногам. Печень, почки, ребра, солнечное сплетение, яйца и так по кругу много раз. Один за другим болезненные и сильные удары обрушивались на тело Германа, вбивая его в землю. Сначала он пытался брыкаться, старался руками прикрывать наиболее уязвимые точки, но вскоре один из людей Золтана схватил его запястья и не позволял больше уходить от ударов.

Это было похоже на чудовищную агонию. Боль. Боль. И ничего кроме боли.

Там, на ринге, все всегда было в пределах правил. И он привык к этому. Но здесь, в жизни, запреты растворялись в звериной жестокости, границы человечности рушились, и на их место приходила бритвенно-острая злоба. И Герман чувствовал ее в каждом ударе.