Опасный возраст

Дома по-прежнему появлялся редко, а школу воспринимал как назойливый фоновый режим. Тот опасный, шаткий период, когда смерть сидела рядом со мной на дамбе, я пережил. Потеря Саши приоткрыла дверь в другой мир, где единственное, с чем не можешь справиться, – это ты сам.

Передо мной запоздало стали вырисовываться контуры декабря смерти. Я ненадолго провалился в глубокую черную дыру, откуда ко мне взывала тысяча привидений, среди которых был и мой умерший одноклассник.

Казалось, что я был близок к чему-то страшному, что судьба Саши – это то, что могло случиться и со мной, потому что в некотором роде мы с ним очень похожи, хотя я не хотел себе в этом признаваться.

А после как рукой сняло.

Я понял, что снова дышу. Все ни шатко ни валко движется дальше, хочу я того или нет.

Я смотрел на свою мать, как она курсирует по нашей тесной кухне и бесконечно отчитывает меня за какие-то бытовые промахи вроде заляпанной духовки или неубранных вещей.

Я глядел на своих одноклассников и видел обычных ребят, которые просто умеют общаться друг с другом.

Я же выискивал в других только врагов: так уж у меня складывались отношения с людьми. Но самым невыносимым был я сам, и от этого не убежать, даже если носиться по всем улицам как угорелый.

Все чаще я ловил себя на мысли, что бегу от чего-то, а не противостою, как мне казалось. Как если бы я держал оборону в башне: один, думая, что за окном толпы чудовищ и вражеских армий, и единственное, что все еще держит их снаружи, – это моя сила воли, превратившаяся в стены моей башни.

Но постепенно я стал разбирать тишину, которая разливалась за пределами моего убежища.

Эта тишина говорила о том, что я тут один, что я ни с кем не сражаюсь.

Однажды, ранним воскресным утром, я уставился на себя в зеркало и увидел кого-то другого. Сквозь небольшое окошко под потолком в ванную струился неуверенный февральский свет, и я застыл в его потоке: полуголый, встрепанный, с бессонными, опухшими глазами.

Худое жилистое тело покрывали синяки, взявшиеся неизвестно откуда. Зажившую бровь теперь пересекал уродливый рубец.

Это был я. Тело уже практически лишилось подростковой угловатости, превращая меня в кого-то другого.

Происходило ли то же самое с тем, кем я был?

Я стоял около часа, вглядываясь в свои тревожные темные глаза, рассматривая тело, внезапно ставшее чужим, и пытался понять, где выход – выход из башни, которую никто не атаковал.