Волны Русского океана

Выше, на холмах, пестрела осенними красками американская тайга, а над ней, в дальней дали, на сером фоне облаков выделялись снежные пики – лепота, да и только, однако, случись крушение, то дай бог, чтобы местность безлюдной была. Куда как хуже, ежели населена индейцами: местные племена, по слухам, мало того, что весьма воинственны, так еще и огнестрелом снаряжены – ружья и припас им англичане-трапперы в обмен на меха и шкуры предоставляют. Вроде бы для самозащиты, а на деле – дабы не допустить на эти земли нежелательных для британцев конкурентов.

Ох, напрасно я поддался на уговоры Анюты и взял ее с собой, думал Булыгин о жене, которая с двумя прислужницами алеутками сидела сейчас в капитанской каюте. Анна Петровна была креолкой и оправдывала свое участие в экспедиции ролью толмача, поскольку знала несколько индейских языков. Нужда в толмаче и преодолела сопротивление мужа: шхуна шла в края малознаемые, с какими племенами придется столкнуться – неведомо, а индейские языки ежели и разнятся промеж собой, то несильно, как русский от малоросского или белорусского.

В общем, зная один из них или два, объясниться можно со многими. Но Николай Исакович мучился не оттого, что подчинился молодой жене, хотя его главный помощник, староста промысловиков Тараканов, узнав об этом, укоризненно покачал головой:

– Обошлись бы, Исакыч. Я, ли чё ли, с индейцами гутарить не могу, да и по-аглицки кумекаю. А бабу в море брать на промысел, да еще и слову ейному верх оставлять – распоследнее, скажу тебе, дело.

– Да все я понимаю, Тимофей! – повинился штурман. – Но и ты войди в мое положение: мы с Анютой всего-ничего женаты, а тут уходить надо, вестимо, не на один месяц…

– Ты, Исакыч, не хужей меня знаешь, сколь суденок компанейских топнет…

– Знаю, – кивнул Булыгин. – Так ведь на все Божья воля, Тимофей. Доведется потонуть – опять же с супругой вместе будем.

– Ну, тебе видняе, – махнул рукой Тараканов и пошел в контору к другу своему Баранову, главному правителю колонии – договариваться, сколько и каких промышленных в экспедицию брать.

Они, поди-ка, все наперечет.

Да, чего греха таить, сказал тогда Николай Исакович покорное Богу слово, но внутри-то гордыня шевельнулась: вот, мол, какой я рисковый, с роком готов потягаться! Однако сейчас, когда неумолимо приближалась нешуточная угроза – разбиться о прибрежные скалы, без какой-либо надежды на помощь, – он воспринимал ее как расплату за свою глупую самонадеянность.