Волны Русского океана

Тимофею Никитичу в рукопашной ловкий квилеут поранил колено, и оно сейчас нестерпимо ныло, однако командиру, как он считал, не пристало себя ронять.

Мака не отличались высоким ростом (сын вождя был, очевидно, исключением), поэтому Тараканов поверх голов увидел, как из большого вигвама вышли спасенные индейцы, а впереди них, рядом с Маковаяном, шел широкоплечий, чуть пониже ростом, человек. В отличие от остальных, он был полностью одет – в штаны и куртку, обвешанные ленточками кожи, – и не босиком, а в обуви, похожей на мягкие сапоги.

Большие разноцветные перья украшали его шапку и спускались на плечи. На груди висело несколько ожерелий из клыков – судя по размерам, медвежьих и волчьих. Шаман или даже сам вождь, подумал Тимофей Никитич и внутренне подтянулся.

– Встаньте, робяты. Власть идет.

Команда, недовольно ворча, поднялась.

Индейцы расступились, открывая идущим широкий проход. Те приближались торжественно и неторопливо.

По левую руку от Маковаяна мелкими шажками двигался низкорослый, почти карлик, индеец, одетый… – Тараканов, не поверив, даже мазнул по глазам рукавом кафтана – в английский военный сюртук, полы которого доходили ему до щиколоток.

– Они знать инглишмэнс, – сказал за спиной Тараканова Джон Вильямс.

– Можа, знать, а можа – убивать, – пробормотал Тимофей Никитич.

Они оказались лицом к лицу – трое на трое: вождь (Тимофей в этом был уже уверен), его сын и этот… в сюртуке – с одной стороны, Булыгины и Тараканов – с другой.

Вождь что-то сказал «сюртуку». Тот кивнул и произнес на ломаном английском:

– Вы есть кто?

Вообще-то, пока после битвы шли к деревне, Тараканов с помощью Анны Петровны коротко поведал Маковаяну, кто они и как очутились в дебрях Орегона, но, видимо, по индейским правилам, то же следовало рассказать и вождю.

– Ну, Исакыч, ты, ли чё ли, будешь ответствовать? – Тимофей испытующе посмотрел в глаза штурмана.

Минута была серьезная, можно сказать решающая: от нее зависело будущее команды.

Он не ожидал от Николая Исаковича чего-то дельного – уж больно вялым был тот все дни после крушения. Правда, в схватке с квилеутами штурман показал себя неплохим бойцом, – тем не менее байдарщик был уверен, что он откажется, и спросил просто так, из уважения. Но Булыгин вдруг вскинул голову, как норовистый конь, и ответил твердо, разделяя слова:

– Да, позволь уж, Тимофей Никитич, мне.