Котел Чингисхана

 – Давай, Михей, выкладывай, что хотел.

– Ты скажи, нам, атаман, Христа ради, скажи, доколь сидеть здесь будем. В этой избе лесной. Ни взад, ни вперед не ходим. Вот уже и харчишки на исходе, одежонка пообносилась, солнце видим только сквозь кедрач.

Служилые удивленно переглянулись. Сразу ясно – не вольной крови человек. Прибился к ватаге случайно и мается теперь по своей же глупости. Разве плохо на эдаком-то приволье?! И просторно, и легко без вечного хозяйского окрика. Чуть что – наказание, а то и вовсе забьют или покалечат боярские холуи.

А что атаман бывает строг и гневен, так на то он и атаман, на то и передовщик. Поминать старое – шевелить костьми.

Ефимий опять удивился. Словно бы не услышал атаман Михеева дерзкого слова. В другой бы раз выгнал из избы на мороз остудиться, а то и вовсе подзатыльников надавал. И то – встал со всеми – терпи, не проявляй слабину. А нынче атаман лишь усмехнулся.

– Ладно, служилые, – начал атаман разговор, растягивая слова. – Сам хотел с вами посоветоваться, но успел-таки Михей поперед батьки в пекло залезть.

Простим ему на этот раз. Остудись, мужик! Схлынь! Коли к делу приставлен— делай! Слаб – не держу, но под ногами не вертись, лучше уходи, не ровен час, затопчут.

Атаман замолчал. Ватажники тоже притихли. Притих и Михей, проклиная уже свою несдержанность. Знает он не на словах тяжелую руку атамана.

Тот между тем достал из-за пазухи кожаный футляр, который был всегда при нем, и вытащил из него свернутый лист бумаги.

– Вот, служилые, грамота государева из Енисейского воеводства у меня.

Пришло время сказать о том.

Казаки согласно закивали головами – известное дело, ясак по указу берут. О том в бумаге должно быть записано.

– Ефимий! – громко позвал атаман. – Зачти! Грамотей прокашлялся, подошел к атаману, бережно взял царскую грамоту и в полной тишине, в которой, кажется, даже треск сухого полена в огне затих, стал читать. А был в той грамоте приказ строить Иркутский острог…

…Шел 1661 год. Зима заканчивалась.

Время от времени она еще напоминала предвесенними метелями, ночной пургой, которая за ночь вновь одевала лес в белые снеги. К обеденному солнцу они падали с деревьев, ухая, и глухая чащоба смотрелась уже не так сурово. Потихоньку снег начинал оседать, становился серым, и, кажется, даже птиц стало больше. На лыжах уже не пробежишь, чуть надавишь на покров – и мокро. А на Иркуте полыньи и промоины…

…Переругались не по разу, со счета сбились от споров.