Рассказы о пилоте Пирксе (сборник)

– Сейчас, – удивительно четко произнес кто-то, но это шло извне, это был не он. Может, какой-то добрый человек сжалился и заговорил. С ним? С кем? Где? Но ведь он слышал! Нет, это был не настоящий голос.

– Сейчас. Другие-то выдержали. От этого не умирают. Нужно держаться.

Эти слова повторялись, пока не утратили смысл. Опять все расползалось, как размокшая серая промокашка. Как снежный сугроб на солнце. Его размывало, он, недвижимый, несся куда-то, исчезал.

«Сейчас меня не будет», – подумал он вполне серьезно, ибо это походило на смерть, а не на сон.

Только одно он знал еще: это не сон. Его окружали со всех сторон. Нет, не его. Их. Их было несколько. Сколько? Он не мог сосчитать.

– Что я тут делаю? – спросило что-то в нем. – Где я? В океане? На Луне? Испытание…

Не верилось, что это испытание. Как же так: немного парафина, какая-то подсоленная вода – и человек перестает существовать? Пиркс решил покончить с этим во что бы то ни стало. Он боролся, сам не зная с чем, будто приподнимал придавивший его огромный камень.

Но не мог даже шелохнуться. В последнем проблеске сознания он собрал остатки сил и застонал. И услышал этот стон – приглушенный, отдаленный, словно радиосигнал с другой планеты.

На какое-то мгновение он почти очнулся, сосредоточился – чтобы впасть в очередную агонию, еще более мрачную, все разрушающую.

Никакой боли он не ощущал. Э, была бы боль! Она сидела бы в теле, напоминала о нем, очерчивала какие-то границы, терзала бы нервы. Но это была безболезненная агония – мертвящий, нарастающий прилив небытия.

Он почувствовал, как судорожно вдыхаемый воздух входит в него – не в легкие, а в хаос трепещущих, скомканных обрывков сознания. Застонать, еще раз застонать, услышать себя…

– Если хочешь стонать, не мечтай о звездах, – послышался тот же неизвестный, близкий, но чужой голос.

Он одумался и не застонал. Впрочем, его уже не было. Он не знал, во что превратился: в него вливали липкие, холодные струи, а хуже всего было – почему ни один болван даже не упомянул об этом? – что все шло сквозь него.

Он стал прозрачным – дырой, решетом, извилистой цепью пещер и подземных переходов.

Потом и это распалось – остался только страх, который не рассеялся, даже когда тьма задрожала, как в ознобе, замерцала – и исчезла.

Потом стало хуже, намного хуже. Об этом, однако, Пиркс не мог впоследствии ни рассказать, ни даже вспомнить отчетливо и подробно: для таких переживаний не существовало слов. Ничего он не смог из себя выдавить.