Солярис. Эдем. Непобедимый (сборник)

– Думаешь, это возможно?

– Почему бы нет? В конце концов я не прикован к ней… Впрочем, это будет зависеть также от того, что мы решим со Снаутом. Как ты думаешь, ты долго сможешь пробыть одна?

– Это зависит… – проговорила она медленно и опустила голову. – Если буду слышать твой голос, то, пожалуй, справлюсь с собой.

– Лучше тебе не слушать наш разговор. Не то чтобы я хотел от тебя что-нибудь скрыть, просто не знаю, что скажет Снаут…

– Не надо. Я понимаю. Хорошо. Я встану так, чтобы слышать только звук твоего голоса.

Этого мне достаточно.

– Тогда я позвоню ему сейчас из лаборатории. Двери я оставлю открытыми.

Она кивнула. Сквозь стену красного света я вышел в коридор – он мне показался почти черным, хотя там горели лампы. Дверь маленькой лаборатории была открыта. Блестящие осколки сосуда Дьюара, которые лежали на полу под большими резервуарами жидкого кислорода, были последним следом ночного происшествия. Когда я снял трубку и набрал номер радиостанции, маленький экран засветился.

Потом синеватая пленка света, как бы покрывающая матовое стекло, лопнула, и Снаут, перегнувшись боком через ручку высокого кресла, заглянул мне прямо в глаза.

– Приветствую, – услышал я.

– Я прочитал записку. Мне хотелось бы поговорить с тобой. Могу я прийти?

– Можешь. Сейчас?

– Да.

– Прошу. Будешь с… не один?

– Один.

Его бронзовое от ожога худое лицо с резкими поперечными морщинами на лбу, наклоненное набок в выпуклом стекле (он был похож на какую-то удивительную рыбу, живущую в аквариуме), приобрело многозначительное выражение.

– Ну, ну. Итак, жду.

– Пойдем, дорогая, – искусственно бодрым голосом произнес я, входя в комнату сквозь красные полосы света, за которыми видел только силуэт Хари.

Голос у меня оборвался. Она сидела, забившись в кресло, вцепившись в него руками. Либо она слишком поздно услышала мои шаги, либо не могла сразу ослабить эту страшную хватку и принять нормальное положение. Мне было достаточно и того, что я секунду видел, как она боролась с непонятной силой, которая в ней крылась, и меня захлестнула волна слепого сумасшедшего гнева, перемешанного с жалостью.

Мы молча пошли по длинному коридору, минуя его секции, покрытые разноцветной эмалью, которая должна была – по замыслу архитекторов – разнообразить пребывание в этой бронированной скорлупе. Уже издалека я увидел приоткрытую дверь радиостанции. Из нее в коридор падала тонкая длинная красная полоса света: солнце добралось и сюда.