Делириум остров. Три повести и семь рассказов

Второй, который еще царь Петр привез в Петроград, будто бы спас Россию от Наполеона.

Увидев, что Алексей слушает его, чуть ли не с открытым ртом, он назидательно заметил:

– Все это басни для одурманенных крестьян и рабочих, которые класс угнетателей и черносотенная поповщина вдалбливала десятилетиями!

– Трудовой народ, – он подчеркнул, словно учитель на уроке, – трудовой народ отстоял Россию и разгромил Наполеона! Это была настоящая народная война!

Затем уже более спокойно, словно решая вслух какую-то задачку в школе, продолжил:

– Второй список хранится, – тут вспомнив Пучкова, Крупиньш поморщился, – хранился в Казанском Соборе Петрограда.

Он помолчал, достал часы из нагрудного кармана и в задумчивости пощелкал крышкой. – Зачем-то ее перевозят в Москву. Что-то нам не договаривает гражданин Беллавин… В дверь постучали. В кабинет ввели арестованного, мужчину средних лет с ухоженными усиками на красивом лице и вьющимися темными волосами. Одет он был, как многие сейчас, в странную смесь военного и гражданского платья.

Уж о его сапогах не стоит и говорить, потому что будь отец Кирилл сейчас здесь (не приведи, Господи!), то наверняка узнал бы он своего попутчика. И может, отыскалась бы даже царапина на голенище щегольского правого сапога, оставленная пыльным дорожным сундуком отца Кирилла. – Вот гражданин Дулов нам сейчас и поможет с этой задачкой, – закончив разговор с Алексеем, Крупиньш сел за стол напротив арестованного.

– Сегодня у нас был разговор с Патриархом, – Мартын Янович доброжелательно смотрел на Дулова, – Николай Николаевич, теперь вы расскажете, как все было на самом деле? Арестованный сидел на стуле не то, чтобы вызывающе, но как-то спокойно: скрестил руки на груди, покачивал правой ногой, переброшенной через левую, смотрел рассеянно в сторону.

Потом перевел взгляд на Мартына Яновича.

– Крупиньш, вы ведь не глупый человек, и, как мне говорили, даже учились. Решайте свои задачки сами. Я вам ничем помочь не могу.

Алексей вдруг обиделся за Мартына Яновича.

Вроде ничего обидного не было в словах этого барина, но уж как он это сказал! Всадить бы пулю ему между глаз!

Тут счастливая мысль пришла в его голову:

«Уж не „революционное“ ли сознание просыпается в большевике Крестовском?» Крупиньш ничуть не смутился обидной манеры арестованного и вновь спокойно и доброжелательно заговорил:

– Николай Николаевич, я уважаю вас как боевого офицера. Долг, честь. Но вот взглядов ваших не разделяю.