Двадцатое июля

 – И, как выяснилось, русский Курков тоже его хорошо знает.

Шталь опустил взгляд и прочитал:

– Молюсь за упокой отца моего, и его сестры Берты. Я лично для себя нашёл странным несколько моментов. Во-первых, наш русский друг, как, оказалось, великолепно владеет моим родным языком. И не только разговорным. Во-вторых, у него, опять же, как, оказалось, была тётя по имени Берта. А он о данном обстоятельстве забыл упомянуть. В третьих, как только он оставляет записку перед иконой Плачущей Магдалины, к нему подходит незнакомец, и о чём-то разговаривает с ним.

Между этими событиями прошёл час. Всего шестьдесят минут. Но, за такое короткое время, как оказалось, можно многое сделать. Не правда ли, господин Курков?

– Не знаю. – русский изобразил усмешку, – Господин капитан, говоря высокопарно, вы сейчас только что оскорбили меня подозрением. Я понимаю ваше состояние: вы ненавидите меня. И потому начинаете выдумывать всякие глупости. Если у вас имеется фактаж, передайте его господину штурмбаннфюреру.

Он разберётся.

– Курков, не стройте из себя идиота. Вы прекрасно знаете, Скорцени сейчас находится на пути в Вену, и, естественно, я не могу передать ему свои подозрения. Но имеются и другие люди, которых заинтересует моя информация.

– Вы имеете в виду гестапо?

– Совершенно верно.

Курков положил скакалку, принялся обтираться полотенцем:

– И что вы, господин капитан, сможете им предоставить? Записку? Да, её написал я. Кстати, вы почему-то не обратили внимание на мои занятия немецким языком.

Ну, конечно, следить за мной вне казармы значительно интереснее, чем в помещении. А откуда у вас записка? А, понимаю, вы обворовали костёл. Браво! Похвальное занятие для офицера, у которого на пряжке написано: С нами Бог! А тётка у меня действительно была. И звали её Берта. Умерла в тридцать втором. А то, что не указал этого, так ведь не спрашивали. Или вас интересовали покойники?

– Нет, Курков, меня интересуют живые. – Шталь поднялся и вплотную подошёл к русскому, – Например, тот старик, который подошёл к вам.

Я решил найти его.

– И что вы узнали?

– Ничего. То есть совсем ничего. В берлинском университете никто не знает ботаника Теодора Штольца. Ни единая душа. Как вы объясните этот факт?

– Никак. Меня ботаника не интересует.

– А меня, в последнее время, она очень заинтересовала. Особенно профессора ботаники. И гестапо, думаю, тоже заинтересует.

– Бедный старик. – вот так прокол.